— Герр адмирал, есть идея. Почему бы нам не взять с собой несколько баллонов с кислородом? Последний транспорт из Полы доставил нам приспособление, которое называется «патрон воздухоочистки». Предполагается, что оно способно вытягивать из воздуха углекислый газ. С этими патронами и дополнительным запасом кислорода мы сможем продержаться от восхода до заката. Но есть одна загвоздка.
— Какая?
— Насколько мне известно, сжатый кислород в Шебенико имеется только на судоремонтной верфи, а та не подчиняется военно-морскому командованию. Если бы имелась возможность реквизировать часть…
Хайек сел за стол и яростно зачиркал пером по бумаге.
— Вот, Прохазка, это записка начальнику судоремонтной верфи. Реквизируйте столько баллонов, сколько вам нужно. Если понадобится, берите хоть под угрозой оружия. Но постарайтесь не убивать начальника, путь это и всего лишь презренный штатский. Всю бумажную работу и последующий скандал я беру на себя. Сейчас не время для бюрократических хитросплетений — не когда в море вражеские десантные суда, которые буквально просят, чтобы их потопили.
В итоге кислородные баллоны, общим числом восемь штук, были надлежащим образом реквизированы у негодующего начальника верфи. Тот вопил, что мы настоящие воры и разбойники, которых следует отдать под трибунал и повесить. Батареи были заряжены, бензин и масло закачаны на борт, и U-8 приготовилась к выходу в море. Команда знала, что нечто намечается, но после разочарований последних недель особых надежд не питала. Что до меня, то я из соображений секретности решил не проронить ни слова о предстоящей операции, пока мы не отправимся в боевой поход. Но в глубине души жило опасение, что это будут очередные два дня бесплодных скитаний в море в попытке найти врага, которого простыл и след.
Но подготовиться мы не забыли, будто ожидали, что из затеи и впрямь что-то выйдет. Обе торпеды были извлечены из аппаратов и отрегулированы на глубину четыре метра. Мудрость тех дней гласила, что чем на большей глубине произойдет взрыв, тем большим будет ущерб, а у меня хватало причин скептически относится к разрушительной силе австро-венгерских торпед. В конструкции самой сорокапятисантиметровой торпеды Уайтхеда не было изъянов — по крайней мере, с точки зрения механики она была не более ненадежна, чем прочие торпеды той эпохи. Проблема заключалась скорее в скудном военно-морском бюджете, и наделенные талантом полумер австрийцы снарядили ее боевой частью не достаточно мощной, чтобы гарантировать потопление цели. Итогом стал длинный список вражеских судов (включающих и три моих жертвы), которые не пошли ко дну после попадания австрийской торпеды. Не упускайте из виду сей факт, как и весьма вероятную возможность того, что не сработает взрыватель или торпеды вообще пройдут мимо, и тогда вас не удивит, почему и в двух запасных торпедах я установил регулятор глубины на те же самые четыре метра. Позднее это решение возымеет для меня серьезные последствия. К исходу дня U-8 была готова выйти в море. Нашему старшине погружений Штайнхюберу оставалось только погрузить на борт припасы для патруля — трехдневный рацион для девятнадцати человек. Подобно всем прочим удобствам на борту U-8, условия для приготовления пищи были крайне примитивными. Нам повезло больше наших систершипов, поскольку в надстройке у нас была смонтирована бензиновая плита, но сами рационы состояли по большей части из сухарей и тушенки. Сухарь, называемый в австрийской своей разновидности «zwieback», не нуждается в представлении для любого, кто читал хоть что-то из книг о морских путешествиях от времен древних финикийцев до пятидесятых годов нынешнего века. Он представлял собой квадратный, серовато-бурый ломоть грубой текстуры, обладающий твердостью застывшего цемента и напрочь лишенный вкуса, перфорированный узором из шестидесяти четырех отверстий — это, как мы шутили, чтобы у портовых рабочих не появилось соблазна красть их и употреблять на кровлю для своих домов. На деле главная разница между цвибаком и черепицей заключалась в том, что последняя была раза в два вкуснее. А еще этот продукт считался непортящимся. Стоит сказать, что за месяц до описываемых событий мы получили мешок с оттиснутой на нем датой «1867» — как раз год спустя после того, как адмирал Тегетгоф разгромил итальянский флот под Лиссой. И если честно, эти реликвии были ничуть не хуже и не лучше галет, испеченных пару недель назад.
Зато тушенка представляла собой совсем иное дело, потому как тут нам приходилось полагаться на милость фирмы «Манфред Вайс» АГ из Будапешта — «гарантированного поставщика дохлых собак и разнообразной падали» королевским и католическим военно-морским силам Его апостолического Величества. У каждого моряка имелась собственная любимая страшная история про мясные консервы Манфреда Вайса. Один матрос клялся, что его двоюродный брат, служивший на Дунайской военной флотилии, видел, как работники фирмы растягивали поперек реки сети в весенний паводок с целью выловить для фабричных котлов уносимые течением мертвые туши. Другой, перебивая собеседника, божился, что знавал в Праге одного раненого, который наблюдал вагоны, битком набитые павшими лошадьми, следующие в Будапешт от полей сражений в Галиции. Вне зависимости от того, были ли правдивыми эти живописные истории, не вызывает сомнений факт, что герр Вайс и его сообщники по преступлению славно набили мошну, снабжая нас едой, которая неизменно была отвратительной на вкус, а зачастую и откровенно тухлой.
Однако в тот достопамятный вечер нас изрядно порадовали два неожиданных угощения: таухфюрер и его помощники спускались по трапу с «Марии-Терезии», неся не только благоухающий мешок со свежим хлебом, только что извлеченным из печи крейсера, но и с двумя деревянными ящиками какого-то консервированного жаркого, призванного дополнить привычный рацион из жестянок Манфреда Вайса. Впрочем, изучать их внимательнее времени не было — если мы хотели добраться до Првастака вскоре после захода солнца, отплыть требовалось через несколько минут. Не утруждал я себя и соблюдением санитарного предписания, гласившего, что свежеиспеченный хлеб следует употреблять в пищу только на следующий день. Атмосфера внутри U-8 была очень влажной, и мы слишком хорошо знали, что хлеб быстро отволгнет.
Наш первый ночной рейд к Првастаку получился малообнадеживающим. U-8 крейсировала под одной машиной на трех узлах от заката до восхода, но сколько не вглядывались мы во тьму, так и не смогли ничего разглядеть. Только услышали около часа ночи далекий звук, который мог быть — а мог и не быть — жужжаньем моторной лодки. К трем часам я пришел к выводу, что поиски бесполезны. Теперь, когда до рассвета менее часа, итальянский лайнер точно не покажется, поэтому как вахтенный офицер я отдал приказ приготовить для экипажа горячую пищу. Если нам предстоит на целый день уйти под воду, это последний шанс, тем более что при всплытии вечером погода может оказаться слишком бурной для работы на камбузе. Котел был должным образом извлечен на палубу и установлен на бензиновую печку внутри ящика в передней части рулевой рубки — предосторожность излишняя, потому как дно котла полностью закрывало горелку, и таким образом свет не мог выдать нас во время нахождения на поверхности ночью. Я приказал дежурному коку, электроматрозе Дзаккарини, вскрыть банки с жарким, а тушенку Манфреда Вайса приберечь на завтра, когда возможности разогреть еду может и не представиться.
