При такой идеализации частной собственности практически полностью игнорируются открытия западной же политэкономии. Согласно им частная собственность лишь при определенных условиях служит источником доходов, а в других случаях она приносит убытки и ведет к разорению своих обладателей. Для того чтобы частная собственность приносила прибыль ее владельцу, необходима успешная трудовая и предпринимательская деятельность рабочих, служащих, инженерно-технических работников и организаторов производства. Нужна и определенная рыночная среда, которой у нас пока нет[310].
Слепое заимствование западных представлений о безусловной пользе частной собственности выразилось в безликой, на первый взгляд, ст. 35 Конституции РФ. Она определяет, что «каждый вправе иметь имущество в собственности, владеть, пользоваться и распоряжаться им как единолично, так и совместно с другими лицами».
Под прикрытием этой конституционной статьи выдвинут и основной лозунг демократических преобразований — «Обогащайтесь!». В кратчайшие сроки была организована и проведена широкомасштабная приватизация. Основным ее итогом в России стало несомненное главенство частной собственности над всеми другими ее формами. Об этом свидетельствуют следующие цифры: к концу 1999 года индивидуальная и групповая формы собственности охватывали свыше 74 % всех предприятий и организаций нашей страны, а в промышленности их доля составляла 88,7 %[311]
Приватизация, трактовавшаяся как передача государственной собственности гражданам России, была направлена на решительный разрыв с тоталитарным советским прошлым и плановой экономикой. Как уверяли нас идеологи приватизации, данный процесс должен был предоставить каждому гражданину России «равные стартовые возможности, равные шансы на определение своего дальнейшего пути»[312]; «хозяин никогда не позволит себе пускаться в авантюру, ему никогда не придет в голову нарушать права соседей». В то же время утверждалось, что собственность и капитал «объединяют людей и заставляют их требовать от своих правительств гарантии порядка и спокойствия в обществе»[313].
Закономерен был и криминальный характер приватизации, чего даже не скрывают главные вдохновители тогдашних экономических реформ. «На финише 1991 года, — констатирует А. Чубайс, — стихийная приватизация уже бушевала вовсю. По сути, это было разворовывание общенародной собственности. Но это разворовывание не было нелегальным, потому что легальных, законных схем разгосударствления не существовало»[314]. О том, как западные исследователи относятся к данной проблеме, говорилось выше, так что повторяться не буду.
Необходимо лишь подвести итоги такой криминальной приватизации. Результат этого «перераспределения» мы сегодня наблюдаем воочию. В период с 1990 по 1998 год Россия приватизировала государственной собственности больше, чем любая другая страна, однако по доходам от ее реализации заняла лишь 20-е место. Нас опередила даже Венгрия, где государственная собственность была намного скромнее российской. Это не помешало бывшему соседу по соцлагерю получить от ее приватизации в 1,6 раза больше, чем Россия. Доходы на душу населения, полученные от приватизации, распределились следующим образом: в России они составили 54,6 доллара, в Австралии — 2560,3 доллара, в Португалии — 2108,6 доллара, в Италии и Великобритании — более 1100 долларов[315].
Философию российской ваучерной приватизации можно четко проследить в интервью А. Чубайса, которое он дал по случаю десятилетия со дня ее начала: «75 % российского ВВП производится в частном секторе, созданном с помощью ваучера! Нужны были ваучеры по Чубайсу или по Лужкову? Десять лет назад это был вопрос вопросов: остановить, отменить! Все кипело, бурлило и т. п. Сейчас острота спала. Через пять лет спадет еще больше. А через 15 лет никого не будет интересовать: правильно — неправильно? Все осядет, осыплется. Что останется? Частная собственность в России»[316].
В России происходила практически безвозмездная раздача государственной собственности лицам, входящим в круг политической и экономической элиты, а также их активным сторонникам. Приватизация проводилась под благовидным предлогом «выращивания» собственника как основы настоящего государства.
И такой «средний класс» появился. Здесь необходимо различать лозунги правящей элиты и ее действительные цели, которые удалось достичь на все 100 %: власть имущие до сих пор пользуются плодами приватизации. Благосостояние всего общества, по- видимому, в круг их интересов не входило.
Поэтому ошибочным выглядит устоявшееся мнение, будто лишь «слепое копирование» западных образцов привело к неудаче приватизации. Именно в нем находит Э. А. Акопянц основную причину провала экономических реформ в России: «Расчеты руководства нашей страны на то, что слепое копирование западной экономической модели <…> само по себе приведет к формированию класса обеспеченных собственников, способных без помощи государства обеспечить себе достойные жилищные условия, оказались иллюзорными. По различным оценкам, к среднему классу в России даже в настоящее время можно отнести от 10 до 20 % населения»[317].
Сегодня для многих исследователей все же наступает запоздалое прозрение. Так, М. В. Власова считает, что для правильного понимания сути российской приватизации ее необходимо рассматривать «не только в юридическом, социально-экономическом, но и нравственно-этическом смысле. Если исключить нравственно- этический фактор из социологического анализа, нельзя будет получить объективное представление о процессе приватизации в России — так же как и об октябрьском «черном вторнике» 1994-го, и о дефолте 1998-го, да и вообще об экономической реформации в России 1990-х»[318].
По ее мнению, в России на данный момент сложилась достаточно противоречивая картина. С одной стороны, современное российское государство присвоило и по-настоящему превратило в свою собственность основной итог социализма — социалистическую собственность (то есть всего народа). С другой стороны, государство в лице его руководства (вплоть до 2000 года) решило не иметь ничего общего с «кровавым» коммунистическим прошлым (единственное исключение составила, разумеется, созданная на этой «крови» социалистическая собственность). Для этого власть сделала вид, будто собственность всего российского народа, доставшаяся ему в наследство от советского государства, появилась без участия периода социализма[319].
По мнению некоторых западных экспертов, события 1990-х годов были не чем иным, как способом выживания прежней политической элиты и дальнейшего укрепления ее позиций (прежде всего — экономических). По этой причине о приходе к власти неких новых социальных сил говорить не приходится.
В этом плане интересна совместная научная работа П. Роддоуэя и Д. Глинского «Рыночный большевизм: трагедия российских реформ». В ней подчеркивается, что с 1991 года в России вместо рыночных реформ наиболее алчная часть старой советской номенклатуры планомерно осуществляла заговор, направленный на сохранение своей власти. Деятелей широкого демократического движения, чья борьба и привела к падению коммунизма, отстранили от реальной власти. Ее захватили бывшие партийные деятели, представители спецслужб и тому подобные силы, которые поделили между собой государственную собственность и монополизировали руководство страной[320].
Миф о благости частной собственности прекрасно показал в России свою несостоятельность. В настоящее время рядовой обыватель может наблюдать удивительную картину: заводы не работают (они либо законсервированы, либо превращены в торговые рынки), а ВВП нашей страны постоянно растет. Особенно показательны результаты экономических реформ в сельской местности.
В сельском хозяйстве Эвенкии от дореформенного потенциала (до 1990-х годов) сохранилась всего седьмая часть, а в Республике Алтай — чуть больше (20 %). В Тыве, Хакасии и Бурятии индекс сельскохозяйственного производства в 2002 году составлял лишь половину своего значения в 1990 году[321]. Масштабы безработицы в регионах также потрясают: в Тыве каждый четвертый представитель экономически активного населения не имеет постоянной работы, в Республике Алтай и Бурятии — каждый пятый, в Хакасии — каждый седьмой. Аналогичный показатель отмечается по Сибирскому федеральному округу в целом.
Уровень жизни многих социальных групп и целых народов сегодня сравним с тем, что был 100 лет назад[322]. По разным оценкам, от 30 до 70 % всего населения Сибири фактически оказались вне экономики, среди коренных народов его доля доходит до 95 %. Почти 90 % населения Крайнего Севера и Сибири оказались за чертой бедности[323].
