сделали они.
18. Это было концом того моста, но также послужило источником смерти для многих; ведь, так как Гай исчерпал свои средства на его строительстве, он принялся злоумышлять против еще большего числа людей, чем когда-либо, из-за их имущества. Он проводил суды и единолично, и вместе со всем сенатом. Это собрание также рассматривало некоторые дела отдельно; оно, однако, не обладало правом окончательного решения, и было много жалоб на его приговоры. Решения сената обнародовались разными способами, но когда какие-нибудь люди осуждались Гаем, их имена вывешивались, как будто он боялся, что народ не мог бы узнать об их участи иначе. Таким образом они были казнены, некоторые в тюрьме, и другие, будучи сброшенными с Капитолийского холма: а некоторые покончили с собой заранее. Не было никакой безопасности даже для тех. кто был сослан, но многие из них также распростились с жизнью или по дороге или в то время, как находились в изгнании[206].
Нет никакой потребности излишне обременять моих читателей, входя в подробности большинства этих случаев, но один или два из них заслуживают особого упоминания. Так. Кальвисий Сабин, один из выдающихся мужей сената, только что возвратившийся из наместничества в Паннонии, был обвинен вместе со своей женой Корнелией. Обвинение против нее состояло в том, что она проверяла часовых и наблюдала за упражнениями солдат[207]. Эти двое не предстали перед судом, но покончили с собой ранее установленного времени тот же самый путь избрал Титий Руф, обвиненный в том, что говорил, будто сенат думает одно, а голосует за другое Также некий Юний Приск, претор, обвинялся в разных преступлениях, но на самом деле его смерть произошла из-за предположения, что он был богат. В этом случае Гай, узнав, что тог человек не имел ничего, что оправдало бы его смерть, сделал замечательное утверждение: «Он дурачил меня и погиб напрасно, и, наверное, точно так же жил».
19. Один из этих людей, попавших в то время под суд, Домитий Афр, оказался на грани смерти по необычной причине, и спасся еще более замечательным образом. Гай в любом случае ненавидел его, потому что в правление Тиберия он обвинил женщину, связанную с его матерью Агриппиной[208]. Как следствие Агриппина, когда она позже встретила Домития и увидела, как в смущении он сошел с ее пути, позвала его и сказала: «Не бойся, Домитий, это не тебя я должна винить, но Агамемнона».
В то время, о котором идет речь, Афр поставил изображение императора и поместил под ним надпись того содержания, что Гай в свои двадцать семь лет уже дважды консул. Это привело в ярость Гая, который решил, что тот упрекает его за молодость и незаконные деяния[209]. Вследствие этого поступка, которым Афр надеялся обрести безопасность, император приказал немедленно привести его в сенат и зачитал длинную речь против него. Так как Гай всегда стремился превзойти всех ораторов[210] и знал, что его противник был чрезвычайно одарен красноречием, он постарался в этом случае превзойти его. И он, конечно, приговорил бы Афра к смерти, если бы последний вступил в малейшее состязание с ним.
Когда так случилось, тот человек не стал как-либо отвечать или защищаться, но изобразил себя изумленным и пораженным способностями Гая, и, повторяя пункт обвинения за пунктом, хвалил его, как будто был просто слушателем, а не сам находился под судом. Когда ему представилась возможность говорить, он прибегнул к просьбам и жалобам; и, наконец, он бросился на землю, и лежа там распростертым ниц, изображал молящего к своему обвинителю, притворяясь боящимся его более как оратора, чем как Кесаря.
Гай, соответственно, когда он все это увидел и услышал, растаял, полагая, что действительно поразил Домития силой и красотой своей речи. Из-за этого, так же как ради Каллиста, вольноотпущенника, которого он обычно уважал и чьего расположения добился Домитий, он оставил тогда свое негодование. И когда Каллист позже укорял его в том, что он поспешно обвинил человека, ответил: «Было бы неправильно для меня такую речь произносить самому себе». Таким образом Домитий был спасен, сумев убедить, что более не является хорошим оратором.
С другой стороны, Лукий Анней Сенека[211], превосходивший мудростью всех римлян своего времени, а также многих других, оказался на краю гибели, хотя не сделал ничего предосудительного, и было неправдоподобно, чтобы он так поступил, но просто потому, что однажды хорошо выступил в сенате в присутствии императора. Гай приказал, чтобы он его казнили, но впоследствии отпустил, поскольку поверил утверждению одной из своих сожительниц, будто Сенека болен запущенной чахоткой и через недолгое время умрет.
20. Он немедля назначил консулом Домития, заменив тех, кто занимал тогда эти должности, потому что они не провели благодарственные молебны в день его рождения[212] (преторы, конечно, устроили скачки и затравили некоторое количество диких зверей, но это происходило ежегодно), и потому, что они справили праздник, дабы отметить победу Августа над Антонием, что было общепринятым; ибо, чтобы найти какие-то основания для обвинений против них, он объявил себя потомком Антония, а не Августа[213].
В действительности же он сказал заранее тем, с кем всегда разделял свои тайны, что, каким бы путем консулы ни последовали, они наверняка сделают ошибку, то есть, принесут ли они жертвы, чтобы праздновать падение Антония или воздержатся от жертвоприношений в честь победы Августа. Это, вкратце, были причины, почему он тогда уволил этих должностных лиц, сначала изломав на куски их фасции; после чего один из них принял это так близко к сердцу, что покончил с собой.
Что касается Домития, он был выбран коллегой императора по видимости народом, но на деле самим Гаем. Последний, что и говорить, восстановил общенародные выборы, но тот стал весьма нерадив в исполнении своих обязанностей, потому что в течение долгого времени они не вели никаких дел как-свободные граждане; и, как правило, выдвигалось не больше кандидатов, чем число избираемых, или, если когда-либо их было больше, чем требовалось, итог они определяли между собой.
Таким образом народоправство внешне было сохранено, но на деле не было никакого народоправства, и это побудило Гая самому отменить выборы еще раз. После этого дела в целом продолжались как в правление Тиберия; но, что касается преторов, иногда их избиралось пятнадцать, а иногда еще один или одним меньше, как случалось. Таков был образ действий, избранный им относительно выборов.
Вообще его отношение одинаково было только завистью и подозрением ко всем. Так, он сослал Каррина Секунда
