Наконец ключ попал в отверстие. Иван провернул его в одну сторону, в другую.
— Ну-ка, Саша, пошевели ее, — попросил он.
Распрямившись, Васильков ухватил столешницу за бока и подергал вверх-вниз, влево-вправо. Та скрипнула и внезапно отъехала в сторону, приоткрыв скрытое под ней пространство.
* * *
Хитрость состояла в следующем: один из углов столешницы был прикреплен к боковой тумбе при помощи секретной петли, а замковый механизм намертво фиксировал ее в том положении, в котором письменный стол выглядел самым обычным образом. Когда личинка замка освободила столешницу, та отъехала в сторону. Взорам сотрудников МУРа открылся тайник.
Размер скрытого пространства почти не уступал размерам самой столешницы, но при этом оставался довольно скромным по высоте — не более пяти сантиметров. Тем не менее, он был доверху набит бумагами, печатями и штампами.
— Чего тут только нет! — присвистнул Егоров, поочередно извлекая из углубления листки различного размера, цвета и плотности.
В тайнике хранились отпечатанные страницы паспортов и военных билетов, бланки различных справок (в том числе об отсрочке от призыва), пропуски на въезд в Москву, бланки районных исполкомов Советов народных депутатов, наградные документы, всевозможные формы извещений, продовольственные аттестаты и… продуктовые карточки. Много рейсовых, вещевых и продуктовых карточек. Помимо бумажных подделок под столешницей обнаружились три десятка гербовых, круглых и угловых печатей. Все подделки были выполнены очень качественно, графы оставались девственно чистыми. Вноси нужные данные, шлепай печать и прикрывай готовыми документами любые преступные деяния.
— Ну вот мы и нашли подлую гниду. — Старцев заиграл желваками на скулах. — Василий, зови Игната, пусть делает фотоснимки, составляет опись и акт изъятия. Ты остаешься за старшего.
— Понял, — кивнул Егоров. — А ты куда?
— Я с офицерами отправляюсь к Ершовым.
— Решил брать только сына или обоих?
— Обоих, разумеется. В Управлении на допросе постараюсь их расколоть. В зависимости от ситуации приму следующее решение. — Подхватив трость, он бросил Василькову:
— Поехали, Саша.
* * *
Два черных легковых автомобиля остановились у парадного подъезда добротного пятиэтажного дома, построенного незадолго до начала войны. Из машин вышли Старцев, Васильков и три офицера НКВД, вошли в подъезд, поднялись на третий этаж.
Старцев решительно вдавил кнопку звонка.
Через полминуты послышались торопливые шаги и встревоженный женский голос:
— Кто там?
— Уголовный розыск. Откройте!
Щелкнули замки и задвижки. Протяжно скрипнув, приоткрылась дверь. Сквозь образовавшуюся щель выглянула немолодая женщина.
С тростью, в штатском костюме и перевязанной рукой Старцев впечатления не произвел. Зато вид стоявших за ним хмурых офицеров в синих фуражках с малиновым околышем моментально сделал свое дело. Звякнула цепочка, и дверь полностью отворилась.
Женщина ахнула, всплеснула руками, обернулась и драматическим сопрано позвала:
— Евгений! Проснись, Евгений!
В глубине квартиры вспыхнул свет, в дверной проем высунулась взъерошенная голова заспанного мужчины.
Глава четырнадцатая
Москва14 июля 1945 года.
Потеря Локтя и Боцмана ударила по самолюбию главаря подобно публичной пощечине. Несколько последних лет банда не теряла людей и обстряпывала свои дела с такой ловкостью, что не попадала в поле зрения МУРа и Восьмого отдела НКВД СССР по борьбе с бандитизмом. Можно было с уверенностью сказать, что о существовании банды знал лишь узкий круг посвященных.
А тут — на́ тебе!
Казалось, что может быть проще убийства чересчур въедливого опера? Выследили, выбрали момент, нашпиговали свинцом и утекли глухими московскими переулками. Но не тут-то было. В самый последний момент рядом со Старцевым внезапно появилась неизвестная личность, неплохо владеющая пистолетом. И получите-распишитесь: в банде стало на двух корешей меньше.
Хорошо еще с Сашком не случилось беды. Вечером тринадцатого июля люди Квилецкого привезли в Марьину Рощу знакомого фельдшера — надежного и молчаливого, как мраморное надгробие. Тот промыл и обработал рану на голове Сашка, поколдовал с иголкой и хирургической нитью, перевязал. Ополаскивая под рукомойником руки, успокоил: «Ничего опасного. Ранение касательное, черепная кость не пострадала. Он молод, полон сил, быстро пойдет на поправку. Дайте ему пару дней отлежаться, хорошо кормите и через каждые двенадцать часов меняйте повязку…»
Сашок и вправду преображался с каждым часом: сознания больше не терял, ел с аппетитом и даже во двор «до ветру» ходил без чьей-либо помощи.
Все это происходило на глазах Квилецкого. На следующий день он не выдержал.
— Собирайся, — бросил он Матвею в седьмом часу утра. — Поехали на Петровку.
— Зачем? — обомлел тот.
— Подежурим напротив главного входа. Скоро кумовья на службу съедутся — покажешь мне эту курву.
— Стрелка, который высоко складывал?[36]
— Его самого.
— Так ты же на Ваганьковское мылился — рыжье барыге везти. Мы уже приготовили, упаковали…
— У меня есть в запасе время. Поехали-поехали! И прихвати еще кого-нибудь из наших. Надо решать вопрос, а то как бы не пришлось нам вспомнить молодость и снова бегать по цепу…[37]
* * *
Болтаться по Петровке долго не пришлось. Еще до начала рабочего дня, до стечения основной массы сотрудников входная дверь Управления распахнулась, и вниз по ступенькам проворно сбежал подтянутый мужчина лет тридцати.
— Слушай, кажись, он, — прищурился Матвей. — Это что ж и ночевать не отходил, что ли?..
Близко подходить к зданию опасались, приходилось разглядывать издалека.
Казимир машинально нащупал рукоятку пистолета.
— Точно он?
— Я его секунд пять видел, не боле. Похож вроде. Короткая стрижка, офицерский китель без погон, галифе, хромовые сапоги.
— Наградные колодки были?
— Кажись, были.
— Пошли.
Илюха-татарчонок «нюхал воздух» на ближайшем перекрестке. А Квилецкий с Матвеем двинулись за быстро шагавшим в сторону Страстного бульвара мужчиной.
В такую рань народа на улицах столицы было мало, момент казался удобным.
— Пусть подальше отойдет от ментовки, — прошептал Матвей, заметив, как Квилецкий поправляет торчащий за поясом пистолет. — Лучше обойтись без шума.
При этом в его руке блеснула тонкая заточка.
Главарь не возражал, он сам не любил принимать решения на скорую руку. Остыть, поразмыслить, тогда уж…
Дойдя до перекрестка, мужчина перешел дорогу и решительно двинулся дальше, к Крапивенскому переулку.
— К ловухе[38] метнулся, — подсказал Матвей.
— Откуда знаешь?
— А куды ж еще-то? Она тут одна на всю округу. И открывается аккурат в восемь.
Так и вышло: мужчина дошел до Крапивенского и повернул налево.
Казимир посмотрел на часы:
— Ладно, подождем, когда пойдет обратно.
— Подождем. Вон и подворотня ладная. Будет проходить мимо, тут его и ковырнем.
Нырнув в подворотню, они принялись ждать.
* * *
Знакомая фигура стремительно вывернула из-за угла минут через пятнадцать. Правая рука мужчины оставалась свободной, левой он прижимал к себе три свертка из плотной коричневатой бумаги, в какую обычно заворачивают покупки в продуктовых лавках.
— Приготовься, — скомандовал Казимир. — Как пройдет мимо — выходим и быстрым шагом догоняем. Ты бьешь под лопатку. Я — в горло.
— Годится.
Скоро они услышали шаги и, переглянувшись, принялись прикуривать.
