Он стоял посредине круглого бетонированного зала. Остроконечный тубус из графита был направлен в толстую стенку, за которой простирался слой грунта.
— Какую мы возьмем мишень? — спросил я профессора Громова.
— Классическую. Парафин.
— Почему?
— Мы посмотрим, как будут рассеиваться электроны на электронах. Любопытно, имеет ли электрон внутреннюю структуру…
Я прикинул в уме, какая для этого нужна энергия, и мне стало не по себе.
— Эх, ребята! Заработает наша машина, и через несколько миллионов лет где-нибудь в созвездии Геркулеса астрономы неведомой планеты зарегистрируют появление сверхновой звезды — карлика!
Сказав это, наш вакуумщик Феликс Крымов спрыгнул с камеры на пол и, вытирая руки марлей, подошел к Громову.
— А что, Алексей Ефимович, такое может быть?
Алексей Ефимович задумчиво покачал головой.
— Но откуда у вас такая уверенность? Еще никто не пытался проникнуть в объем пространства с линейными размерами меньше кванта длины!
— Мы будем увеличивать энергию частиц постепенно. Кстати, как работает система плавной регулировки энергии?
— Работает отлично. Только я не представляю, откуда вы знаете, где нужно остановиться. Если говорить по-честному, мы работаем методом проб и ошибок. А кто знает, к чему могут привести ошибки?
Громов молча покинул колодец. Чувствовалось, что старику от этого разговора стало не по себе. Как-то он обронил неосторожную фразу:
— Ядерщики — народ, идущий на риск.
Никакого энтузиазма эта «романтика риска» среди молодых сотрудников лаборатории не вызвала. Более того, один из нас, Володя Шарков, на другой день подал заявление об уходе «в связи с переходом на другую работу».
— Не хочу я возиться в вашей дьявольской кухне. Взрывайтесь, если хотите.
Мы не устроили ему никаких торжественных проводов, потому что он был элементарным трусом. Многие годы физики вонзали острие познания в самое сердце материи, и остановиться на полпути означало бы позорную капитуляцию… Но после этого случая все мы стали подтянутыми, сосредоточенными, как альпинисты, пробирающиеся по узкому ледяному карнизу над пропастью. Вот почему Валентин Каменин упорно решал свои уравнения, пытаясь найти «устойчивый режим». Феликс, как он говорил, «стирал со стены вакуум-камеры все лишние атомы», Галина Самойлова и Федор Злотов ежедневно еще и еще раз проверяли надежность системы управления и блокировки. Свою скрупулезную работу они называли «утренней зарядкой»… А я тщательно просматривал работы, выполненные на старых ускорителях, пытаясь обнаружить хоть намек на опасность.
Существовала ли она? Мне казалось, что да… С повышением энергии частиц катастрофически росло число рождающихся на мишени античастиц. Их аннигиляция сопровождалась взрывоподобным выделением энергии. Будто ускоренные до страшной энергии электроны и протоны долбили невидимую стену и откалывали от нее куски могучей взрывчатки. Может быть, эта невидимая стена и есть антимир?
2
По мере приближения монтажа ускорителя к концу мы почти перестали разговаривать друг с другом. Все углубились в свои мысли, пытаясь угадать результаты испытания. Только Феликс приставал ко всем со своими шуточками:
— Ребята, не будьте так мрачны! Все произойдет в доли микросекунды. Чувство страха у человека возникает минимум за одну десятую секунды. Чувство боли — за полсекунды. Значит, если что случится, то вы ничего не успеете почувствовать. Галя, если тебя ущипнуть за нос — а ты это почувствуешь только через десять лет, — ты очень рассердишься?
— Ты все шутишь! Лучше еще раз включи плавную регулировку!
— Ага, дрожите, атланты! Геркулесы мысли! Все вы у меня в руках. Вот ошибусь ненароком, и машина сразу выдаст на-гора десять тысяч миллиардов. Вот будет фейерверк!
Ровно в пять вечера Феликс уходил в плавательный бассейн, а мы все оставались, чтобы еще раз проверить работу всех систем установки.
В день испытания мы собрались в пультовой вокруг профессора Громова. Он сам проверил измерительные приборы, по нескольку раз включал и выключал электронные реле, просмотрел монтаж блокировки и затем, вздохнув, сказал:
— Можно начинать.
По тому, как он это сказал, всем стало ясно, что иначе и быть не может. Нужно начинать. Через этот эксперимент обязательно нужно пройти. Если его не поставим мы, его обязательно поставят другие. Каждый из нас внезапно почувствовал жесткую логику научного исследования.
Мы расселись по своим местам вдоль главной панели управления.
— Инструкцию комиссии Академии наук помните? — спросил Алексей Ефимович.
— Да…
— Повторяю еще раз. Если поток античастиц превысит десять в пятой степени в секунду на квадратный сантиметр, опыт прекращается. Это в первую очередь относится к вам, Виктор, — обратился он ко мне, — вы следите за сцинтиляционными счетчиками и за пузырьковой камерой.
Я кивнул.
— Начали.
3
Разгон электронов начинался со ста миллиардов электроновольт. Силовые трансформаторы находились за пределами пультовой, и поэтому мы не слышали обычного в подобных случаях гула. По мере нарастания энергии мягко щелкали реле, каждый их щелчок указывал на то, что пройдена очередная декада значений энергии. При пятистах БЭВ вздрогнула стрелка счетчика мезонов, затем зашевелились указатели количества рождаемых гиперонов, вскоре начала мигать неоновая лампочка на счетчике античастиц.
— Началось, — прошептал я.
Громов застыл у энергометра.
— Что вы медлите. Феликс? — воскликнул он раздраженно. — Ведь сейчас мы проходим хорошо исследованную область энергий. Ничего здесь интересного нет. Давайте сразу тысячу БЭВ.
— Будь что будет! — сказал Феликс и скачком перепрыгнул через несколько десятков декад энергии.
— Стой! — скомандовал Громов. — Виктор, что у вас?
— Сто сорок античастиц в секунду.
— Хорошо. Пошли дальше. Теперь плавно. Давайте совсем плавно…
Это уже была неизведанная область. Тысяча пятьсот, тысяча пятьсот двадцать… пятьсот двадцать пять…
— Виктор, докладывайте ваши показания непрерывно.
— Двести пять в секунду… Двести десять… Ого, появились антигипероны!
— Сколько?
— Пока… Пока только сорок, сорок семь!
— Стоп!
Приборы замерли на фиксированных цифрах.
— Какая энергия? — хрипло спросил Валентин.
— Тысяча шестьсот сорок БЭВ… Вроде живы…
Громов обошел все приборы, затем снова остановился у энергометра и скомандовал:
— Пошли дальше, Феликс. Только я прошу вас не острить.
Последнее значение величины потока античастиц было тысяча восемьсот девяносто. После этого громко щелкнуло реле блокировки и стрелки приборов медленно поползли к нулю. Ускоритель выключился.
— В чем дело?
Громов нервно потирал руки.
— Что случилось, Алексей Ефимович?
Он нагнулся над металлической сеткой, закрывающей реле блокировки, и процедил сквозь зубы:
— Н-не имею понятия… Странно. Давайте начнем сначала…
Феликс перевел верньер на
