каждой неудачей в лечении мамы я становилась все злее, и к тому времени, как пришлось стоять у ее могилы в черном платье, от молнии которого зудело
буквально всё, я была вне себя от злости. Я ненавидела и проповедника, и свою тетю, и больницу, и этот город со всеми его пирогами и «легко разогреваемыми» запеканками. Я ненавидела маму за то, что она умерла. Ненавидела себя за бессилие. Я ненавидела саму жизнь – целую неделю. Потом я выдохлась. Гнев испарился, и в моих костях осела тяжесть, делая меня сонной и вялой, как будто я все время пробиралась через болото по пояс в воде.
Одна из моих преподавательниц работала в Африке, изучала поведенческие модели слонов в дикой природе. Я помню, как она рассказывала о том, как они выражают скорбь, как молодой слоненок ходит кругами вокруг мертвого тела матери, как стадо хоронит своих мертвецов. Слоны плакали и проявляли признаки депрессии. Именно так у меня и было, и я об этом знала. Но знание проблемы далеко не всегда помогает ее устранить.
Примерно через месяц после смерти мамы я обнаружила, что сон – отличное средство сбежать от окружающей действительности. Очень помогало, например, когда друзья трезвонили в соцсетях по поводу возвращения к учебе – этот год должен был стать для меня последним в ветеринарной школе. Я засыпала с телефоном в руке и оставалась в таком состоянии от двенадцати до четырнадцати часов в день. Так продолжалось, пока однажды тетя ДиДи не разбудила меня грохотом кастрюль и сковородок на кухне. Она приходила минимум раз в день, приносила еду, но не готовила мне полноценный завтрак с тех пор, как умерла мама, – точнее, за несколько недель до этого.
– Хватит, – сказала она, когда я ввалилась на кухню налить себе чашку вчерашнего кофе. – Сегодня мы идем к врачу, чтобы подобрать тебе лекарства. Я нашла тебе работу на конюшне – на время, пока ты не найдешь что-то более постоянное или не вернешься в ветшколу.
Я была удивлена, что ДиДи зашла так далеко. Впрочем, не стоило: тетя организовывала мои внешкольные занятия и возила меня на приемы к врачам большую часть моей жизни. И все же такая прямота, такая требовательность были мне в новинку.
Я пыталась отмахнуться от разговоров о работе и планов на дальнейшую жизнь. Скажем так, впервые в жизни у меня вообще не было плана. Никакого. Тот факт, что я не смогла спасти жизнь мамы, полностью выбил из-под моих ног почву.
Как только я закончила завтракать, тетя ДиДи затолкала меня в ванную, вручив мне поношенные джинсы и мятую футболку, которые, вероятно, обнаружила на полу в моей комнате. Позже она нашла и мои ботинки – один в коридоре, а другой под диваном. ДиДи укоризненно покачала головой и пошутила о том, как маме было бы стыдно за состояние ее дома.
Это привлекло мое внимание – отчасти.
Позже тем утром мы пошли к доктору Палмеру, и он выписал мне рецепт на антидепрессанты. В тот же день я проглотила первую дозу, а потом попыталась составить список вещей, которые нужно сделать, чтобы как следует убрать дом.
В конце дня я почувствовала себя лучше – всего на два процента лучше, но все же… это уже что-то.
На следующий день приехала тетя ДиДи, и мы повторили весь процесс заново, но на этот раз вместо того, чтобы сопроводить меня к врачу, она собственной персоной отвезла меня в конюшню для неформального знакомства с Беллой и другими лошадьми. С того дня у меня был распорядок дня, место, куда я должна была ходить, цель. Благодаря тете ДиДи.
Лэйси вернулась в город пару месяцев спустя. Работа в Нью-Йорке не удалась, так что она открыла свой бизнес по организации мероприятий для Оберджина и близлежащих городов. Я подозревала, что это моя тетя подтолкнула ее вернуться, из-за моего состояния – впрочем, никакого подтверждения этой теории у меня не было.
Так или иначе, Лэйси и моя тетя спасли меня от голодной смерти, погребения под хламом – и под тяжестью моего собственного горя. Но я все равно не полностью воссоединилась с миром как целостная и нормально функционирующая личность. Мне это было не нужно. До недавнего времени.
С осознанием новой цели я сказала тете, что люблю ее, повесила трубку и направилась обратно в резиденцию Финчей. Я постучала в дверь с надписью «Апартаменты Тиклд Пинк», и Кэти пригласила меня войти.
Название не обманывало: входная дверь действительно светилась розовым светом. Светлые деревянные лестницы поднимались на пол-этажа в открытую гостиную. У двери была вешалка для шляп – я повесила туда сумку с одеждой. Затем я окинула взглядом высокий куполообразный потолок и изогнутые окна, и вдруг мой взгляд упал на миссис Финч. Она лежала с поднятыми ногами на ярко-розовом бархатном диване.
– Слава богу, ты здесь! – сказала миссис Финч.
Я подумала было, что она обращается ко мне, но Гленда протянула руку Кэти Гилман.
– Дорис вернулась к себе, чтобы вздремнуть, а Савилла на кухне, готовит мне тосты – как будто я могу съесть хоть кусочек. Я здесь совсем одна со своими мыслями! – пожаловалась миссис Финч.
Кэти сочувственно улыбнулась ей и жестом приказала мне снять ботинки. Вскоре мои ноги погрузились в бледно-розовый ковер. Стены позади нас маячили вертикальными пурпурными полосами на фоне светло-серебристой плоскости. Домик мечты Барби не имел ничего общего с этим роскошным жилищем. Как сказала бы мама, это нечто иное.
Было трудно представить мистера Финча, мужчину, с которым я общалась лично и который теперь исчез, в этой бесконечно розовой обстановке. Не то чтобы мистер Финч казался чрезмерно мужественным, но тем, кто оценил бы розовый, он тоже не выглядел. Тем, кто оценил бы розовый в таком количестве, РОЗОВЫЙ!
– Вам что-нибудь нужно? Может быть, принести вам воды? Или выпить? – спросила Кэти, легко возвращаясь к своей роли бывшей сотрудницы Финчей.
– Мои тапочки – будьте любезны. И налейте, пожалуйста, немного виски мистера Финча.
Кэти открыла высокий шкаф из вишневого дерева, который величественно возвышался за диваном миссис Финч, и жестом попросила меня налить выпить, а сама отправилась на поиски тапочек.
– Каролина, верно? – спросила миссис Финч. Так как ее глаза были театрально прикрыты рукой, едва ли она могла видеть меня достаточно ясно, чтобы понять, кто перед ней.
– Дакота, – ответила я, стараясь не показаться обиженной тем, что эта женщина не помнит моего имени.
– Да-да, точно. Подруга Савиллы.
Э-э. Это, конечно, с большой натяжкой, но окей, допустим.
– Только чуточку, – попросила она, показав пальцами
