перепуганный больше меня. Ребенок. Мальчик, который пропал неделю назад. У меня дернулась щека, потребовался приток слюны, чтобы ответить:
– Я не могу, Антон, прости.
– Пожалуйста, пусти меня. Мне холодно.
Славный мальчуган, сейчас его кудри промокли насквозь, щеки были белыми как бумага, и живого в нем осталось – лишь безумный страх в огромных глазах.
– Пусти, я даже не знаю, как оказался здесь, мне бы только погреться. Пожалуйста.
Я смотрел в эти детские перепуганные глаза, звавшие, молившие меня о помощи, а сердце, которое совсем недавно бешено колотилось, теперь чуть ли не в прямом смысле обливалось кровью. Ведь он совсем ребенок, и ему очень страшно. Как я смогу отказать ему, славному мальчугану, которому однажды подсобил в разучивании трюков? Ведь всё, о чем он просит, – лишь немножко согреть его, обнять, чтобы ему не было так одиноко и так страшно.
Я двинулся к окну, даже уродливо растянувшаяся рука Антона, казалось, не остановит меня, да и смотрел я только в его глаза – смертельно перепуганного ребенка, которому надо помочь. Вот тогда впервые в жизни я словно услышал голос Люды на расстоянии, вернее, он буквально прозвучал внутри меня, хотя, возможно, это была просто конструкция из воспоминаний и моих собственных мыслей.
– Стоп! Открытка.
Я аж дернул головой, будто просыпаясь, хотя, конечно, не спал, да вроде и не грезил наяву. Не глядя в глаза Антону, ухватился за открытку, странно, но этот жест дался мне нелегко. Поднял открытку перед собой. Тут же, как в дурацком ужастике, за окном прогрохотало, и очередная вспышка молнии трансформировала лицо Антона, мальчика, который пропал первым.
«Нельзя на это смотреть!»
– Впусти-и-и. – Звук показался шипящим.
– Не могу пустить. Но постараюсь найти тебя, – пообещал я.
Мне так и не удалось узнать, что мелькнуло во взгляде Антона, ребенка, которого я сейчас не спас, предал, – отчаяние, безумный страх, крушение надежд или дикая хищная злоба.
(Антон стал вампиром? Совершенным? Или они так поступают с едой?)
Так и не удалось, заставил себя не смотреть. А вот открытка моя словно засветилась. Не так ярко, как экраны появившихся в наши дни айфонов, но я различил, как японка только что скинула кимоно и улыбнулась. Наверное, потому, что рука у меня дернулась. Но следом во всей квартире зажегся свет. Много же я навключал всего, пока находился в этом паническом полутрансе. Под форточкой я обнаружил небольшую лужицу, которая будто бы свидетельствовала, что эта похожая на щупальце рука действительно существовала в реальности.
Еще кое-какое позорное открытие ждало меня совсем скоро: мокрое пятно на брюках, я обмочил штаны и даже не понял, как и когда это произошло. А лицо Антона исчезло, хотя форточка так и осталась полуоткрытой. Я вдруг начал хлюпать носом.
«Ты ведь не мог его спасти, – подумалось мне, и теперь не знаю, было ли в этом что-то от мыслей Люды. – Мальчика, который пропал неделю назад. Это как кислород в самолете: маску сначала себе, а потом ребенку. Именно в таком порядке! Иначе – гибель».
Только от этого не стало легче. Перед глазами задрожало: слезы все-таки выступили, но вот сидеть тут и плакать я точно не собирался. Жуткий смешок вдруг сорвался с губ.
– Интересно, мои родители еще нормальные? Или вернутся со спектакля тем же способом, что и Антон?
Слез все-таки стало больше, я их вытер и шмыгнул носом. Не буду плакать, исключено! Но всё расскажу Люде. И об Антоне, и про Кудрю, и, конечно, о Григорове. Умолчу только про мокрое пятно.
Я постоял недолго в центре комнаты, глядя на окно. На вспышки молнии и незапертую форточку – что-то мне подсказывало, что я могу об этом больше (пока?) не беспокоиться. И слез моих вы не дождетесь! Все-таки я закрыл форточку на задвижку и сказал:
– Прости.
Мой дом сегодня пытался посетить очень странный гость. Или это была лишь часть этого гостя. Не знаю, как такое возможно, но, скорее всего, я не ошибался. И Люда Штейнберг, моя девчонка и моя любовь, которую я вместе со всеми подозревал в излишне художественном воображении, тоже не ошибалась. Предварительное знакомство, больше похожее на разведку боем. Теперь этот гость ушел. Лишь тоскливая заноза, всё еще ноющая в сердце, напоминала о нем. И две крохотных лужицы – на подоконнике и та, что впитали мои брюки.
«Если они поймут, что мы умеем защищаться, могут отвалить несолоно хлебавши». Я усмехнулся, тут же пришла следующая мысль: «Интересно, если они оставят меня в покое, как скоро я решу, будто и не было ничего вовсе? Что мне всё пригрезилось?!»
Посмотрел на мокрое пятно и понял, что его надо срочно застирать, и вообще сменить штаны, а то позора не оберешься. И снова услышал собственный голос, как будто он жил своей жизнью и не зависел от моего желания молчать или говорить:
– Они не оставят тебя в покое, дружок!
Я нахмурился: почему я говорю о себе во втором лице? Чертовы «шарики за ролики»… Однако голос мой больше не казался больным, скорее наоборот – становился всё более окрепшим.
– Нет. Глупые надежды. Смешно… Не оставят.
С каждой фразой мне становилось полегче, а для шариков с роликами сегодня выпало кое-что посерьезнее шизофренического разговора во втором лице. И когда я закончил эту беседу единственным логическим выводом, мой голос звучал совершенно спокойно, даже немного холодно:
– Поэтому надо приготовить дурную кровь.
Плевать, сколько тут от мыслей Люды Штейнберг и сколько от ее влияния, все люди влияют друг на друга, любую информацию так или иначе, прямо или опосредованно, мы получаем от других; и люди – ни хера не острова, прав Хемингуэй, и Джон Донн прав, мы – материки, всё взаимосвязано, и даже в эпоху обособления и распада колокол звонит по тебе. Поэтому надо выйти на перекресток дорог в момент восхода солнца, в первый день новолуния, позвать Стражей и приготовить дурную кровь.
– Она для вас яд? Вот и получите! И за Антона тоже.
13
Когда я на следующий день вызвал Люду на междугородний телеграф, то говорил с ней совершенно спокойно, почти буднично, она даже немного разволновалась, не последствия ли это пережитого шока?
– Всё со мной в порядке, – заверил я. – Просто ты оказалась права даже в мелочах. И я очень жду тебя. И очень скучаю.
– Я тоже скучаю. Жаль Антона, очень жаль. Но молодец, что меня послушал и не пустил его.
– Потому что ты – моя любовь! Первая, настоящая и последняя.
Она засмеялась:
– Хемингуэя начитался?
– Там было по-другому.
