на всякие крайние случаи. Так сказать, тревожный чемоданчик. И наверное, я бы справился один, но не в этот раз.
Люда оказалась права: предки действительно сдружились с Григоровыми, прямо не разлей вода стали. Мама была в восторге от утонченного и культурного Леопольда, и, похоже, папаша мой тихо ревновал, но виду не подавал. Хотя и ему эта парочка очень нравилась, особенно «широта их взглядов», уж не знаю, что под этим подразумевалось.
Почти каждый вечер они теперь куда-то ходили вместе, и папаня мой частенько возвращался подшофе. Меня интересовали два вопроса: как они при столь тесном общении умудряются всё обустроить так, чтобы даже случайно не столкнуться со мной, и что Григоровы едят на их многочисленных посиделках? Я как-то подловил отца, когда они вернулись из ресторана «Пекин». Задал вопрос – вроде походя, скроив самую невинную мину.
– Да чтоб ты не сомневался! – пьяновато хмыкнул папаня. – Они хоть все такие изысканные, но трескают за милую душу.
– Ну-у, там же эта еда китайская, такая необычная, – настаивал я.
Это было странно: Люда говорила о голоде Совершенных, что они питаются человеческой энергией, которая, подобно компьютерной программе, закодирована в крови.
– На халяву и уксус сладкий, – отмахнулся отец. Он уже засыпал. И неожиданно добавил: – Ее на самом деле зовут Мириам! Маша – это они так… Чтобы проще.
– Кого? – хрипло спросил я, догадываясь, о чем речь.
Отец меня не слышал.
Ну и дела. Похоже, Григоровы порядком сдвинули крышак моих предков. Но подлинный сюрприз меня ждал впереди.
– Криэйтив импалс, – пробубнил отец, он любил вставлять англицизмы, особенно по пьяни, особенно когда рассуждал о «нездешней красоте» Григоровых. – Я решил! Я буду делать роман о вампирах. Готический роман в современной Москве.
– Чего?! – Я с ужасом вытаращился на него.
Но папаня уже вырубился. Со счастливой улыбкой. Происходил полный трындец, всё на бешеной скорости катилось в тартарары.
Мне бы поговорить с ними, но они и в лучшие дни не воспринимали меня всерьез, а сейчас были похожи на полных зомбаков. Вряд ли они меня услышат.
Утром я проснулся от их ругани. Мама повторяла имя «Мириам», отец – «Леопольд». Я начал успокаиваться: ревнуют и бранятся – привычное дело, значит, не совсем зомбаки. Радость моя оказалась недолгой. К тому моменту, как я вышел завтракать, они успели помириться, даже игриво обнимались, похоже, и вправду решили шире смотреть на вещи, так как выглядели совершенно довольными. В следующую минуту я узнал, что щенки уже родились и они такие лапочки, так что через три, максимум четыре недели будет мне домашний питомец. Как только станет возможным оторвать малыша от мамы. У меня пересохло в горле. Щенка, конечно, выбирать-то мне, но о том, чтобы где-то в другом месте, не может быть и речи.
Вопрос с собачкой решился сам собой.
* * *
Начинался уик-энд. В «Ленком» мои предки, что называется, нафуфырились, разоделись из «Березки», обычно они с этим перебирали, были слишком нарядными, но сейчас умудрились выглядеть элегантно. Хоть в чем-то общение с Григоровыми пошло им на пользу. Но, провожая их, я понял, что эта метаморфоза почему-то не радует. Вообще-то я любил своих родителей, но тогда поймал себя на неприятных мыслях: торговка и писатель-неудачник притворяются теми, кем не являются. Расплата за такое бывает? Скажем, как похмелье? Или я всё усложняю, а главное, чтобы людям нравилось?!
Это был вечер пятницы, и прошла ровно неделя, как пропал Антон Ожегов. На улице зарядил дождь, теперь уже холодный, и гулять не хотелось. Делать мне было нечего, я достал модную приставку Super Nintendo и решил поиграть. Лучше бы книжку почитал, как обещал Люде, – она решила всерьез взяться за мою эрудицию. Тогда бы я не торчал без света, увлеченный тупыми компьютерными звуками. Осень (листопад?) была уже рядом, темнело рано, да еще дождик зарядил по-взрослому, даже молнии пару раз сверкнули.
Я не сразу понял, что услышал. Очень высокий звук. И как-то странно, похоже на радио в чужой квартире, но не совсем. Не знаю, как объяснить: вот бывает периферийное зрение, а тут вроде как периферийный слух. Высокий пронзительный звук, но где-то не здесь, где-то далеко, он перерос в удивительной красоты мелодию. Но ведь не очень далеко, правда? Особенно если смотреть на вещи шире. Я уже всё понял, и страх снова ледяными пальцами надавил мне на копчик и пробежал вверх по спине. Мелодия звучала там, в коридоре, где стояло зеркало. Только я находился в квартире один, и никакого случайно включившегося радио там быть не могло. Я вскочил, как перепуганный ребенок, и заорал:
– Кто здесь?!
Мой вопрос проигнорировали. Оглушительная полая тишина, и где-то с краешка сознания словно автономно существующая мелодия. Она не нарастала, по-прежнему звучала как бы за стеной, только к ней присоединился женский голос, и он пропел: «Дева светла-я-я».
Я коротко выдохнул, глядел, как загипнотизированный, туда, в коридор. Потом сделал шаг, еще один, ноги показались тяжелыми, будто налитыми свинцом. Конечно же, я узнал мелодию – это была ария из оперы «“Юнона” и “Авось”», на моем кассетнике есть полная запись, и я сто раз ее прослушал. Арию из спектакля, на котором прямо сейчас находились мои предки с их очень необычными новыми друзьями. И вот кто-то решил поделиться со мной праздником, порадовать прямой трансляцией.
Не понимаю как, но я уже стоял перед зеркалом. По-моему, по пути я пытался включить свет, утопил выключатель, но ничего не произошло. Что меня, наверное, даже не удивило.
– Выбило пробки, – услышал я свой собственный надтреснутый и почему-то ворчливый голос. – Пробки выбило.
Сюда меня притянуло как магнитом, хотя уместнее сравнение удава с кроликом. Свет-то был, но бледный, размазанный, похожий на лунный, и лился он из зеркала. Как и мелодия, только теперь она казалась намного красивее, пронзительней и мощнее той, что осталась в моем кассетнике.
Я постоял немного, переминаясь с ноги на ногу, и заглянул с краешка в зеркало. И всё внутри меня застыло, словно сделалось каменным. В зеркале не появилось моего отражения, хотя бы просто темного силуэта. Там был кое-кто другой. Я узнал его сразу, хотя мы никогда не встречались прежде. Григоров сидел с закрытыми глазами в притихшем театральном зале и наслаждался музыкой. Которая теперь начала двигаться по кругу – певица без конца повторяла одну и ту же прекрасную партию про «Деву светлую». Во мне вдруг родилась дикая мысль, к счастью, недолгая, что я знаю о существовании Григорова всю жизнь, с рождения, больше сотни лет. На лбу выступил пот,
