тупицы и за то, что она про него знает. Но, черт, выходило логично, и не возразишь, пока не проверишь.
– Ну хорошо, – в сердцах бросил я, вздохнул. – А если, к примеру, я вообще откажусь от собаки?! Это нелегко, когда почти дожал предков… – Мне действительно стало очень обидно, но я твердо продолжил: – Не стану ее заводить! Хотя бы в этом году… Вот.
– Уже не получится. Уклониться не удастся.
– Почему?
– По той же причине. Вампир вцепился мертвой хваткой и теперь не отпустит. Зря они тебя столько искали? Он подправляет, изменяет твою жизнь маленькими кусочками, понемногу, так, что ты и сам не знаешь, считая всё своими собственными решениями.
– У нас что, нет собственной воли? – запротестовал я.
– Конечно есть. Всегда! И мы должны применять ее там, где мы сильнее, а они не ожидают. На своей стороне шахматной доски. Знаешь, как это – мяч на вашей стороне поля?
– Знаю, конечно, – обронил я. Все-таки что-то не сходилось. – Ты так говоришь, что если б не это, если б мне взбрело в голову, например, коллекционировать марки…
– Всё верно, тогда бы в твоей жизни появился добрый филателист.
Я вытаращился на нее: пришлось приложить усилия, чтобы снова не выглядеть увальнем и не захлопать идиотскими глазами. Я справился и даже ухмыльнулся:
– Звучит как маньяк.
– Так и есть, – заявила она серьезно. – Пойми же ты наконец: собаки, целители, филателисты, черные курицы – просто маски, легенды. Их цель – ты! Твои предки уже обработаны – очень мягко, но с крючка не сорвутся.
– Ты имеешь в виду, что они сами вручат мне собаку именно от Григоровых, даже если я буду против?
– Хочешь проверить? Именно так они и поступят. Не удастся уклониться. Надо делать то, что мы можем. И вот когда мы приготовим дурную кровь, мяч окажется на нашей стороне.
Я кивнул, потом повторил за ней:
– Делать что можем… Люд, может, нам стоит сказать кому-нибудь?
– Кому? Про вампиров?! Лидии Ермиловне, Кудре?! Кому мы можем рассказать, чтобы нас не отправили в дурку? Даже ты мне не поверил спустя почти полгода.
– Нет… Я вроде… Ну… И раньше верил. А может, нам поговорить с родителями?
– Ну я твоих-то предков не знаю, но, судя по твоим рассказам, – она усмехнулась, – не вариант! Скажут, попал под плохое влияние. Со всеми вытекающими… Чокнутая девчонка-изгой. Еще и психиатров вызовут.
– Чего?
– Ты такой милый, когда смущаешься! – произнесла она это довольно весело, и вот что удивительно, таким же тоном, как спустя тридцать лет со мной будет разговаривать непреклонная Мэри (какое широкое поле для спекуляций в духе того, что Люда оставила импринт в моем сердце, и все последующие женщины, в том числе и выбранная спутница жизни, будут сверяться с этим первоначальным образом), потом она взяла меня за руку и объяснила: – Я пыталась поговорить с Мутер. Вообще-то мы друзья. Правда. Знаешь, что она мне ответила? «Твоя бабушка всегда была очень эксцентричной. Постарайся не повторить ее ошибок – испортишь себе жизнь».
– Ей, что ли, не передались бабушкины способности? – Не знаю, зачем я это спросил.
– Вроде бы нет. Уроды и гении в семье – через поколение.
Я улыбнулся, снова покивал и снова повторил:
– Делать что можем… Сколько у нас времени?
– Месяц. Может быть, уже меньше.
Мне вдруг пришла в голову странная мысль.
– Ты рассказывала, что у них всё построено на примитивно понимаемой любви?
Она отвернулась, отрицательно тряхнула головой.
– Я такого не говорила. И вообще такого не бывает! – Ее глаза вдруг сверкнули. – Понимание тут совсем ни при чем.
Я смутился под напором, не нашелся с ответом, тем более что нечто подобное она всё же говорила, и пробормотал:
– Ну… менее глубокой.
– Так правда не бывает. Это неверно. Думаю, любовь лауреата Нобелевской премии ничем не отличается от любви кого-то из самой глухой деревни. Уж глубиной-то точно.
– Ну, страдания-то более тонких личностей…
– Э-э-э, это уже страдания! – отмахнулась она. – Это имеет отношение исключительно к личности самого страдающего, и только. Но у Совершенных… Я тебе говорила про другое: эксплуатацию самого верхнего и внешне самого эффектного слоя.
– Вечная любовь с первого взгляда до гробовой доски, что ли? – Ничего умнее, чем изображать из себя циника, мне в голову не пришло. И хотя перспектива вечной любви выглядела действительно пугающе, мысль моя была другая, странная, даже тревожная, только я не знал, на какой кобыле подъехать.
– Ага, и даже дальше. Сентиментальная чувственность, любовь – смерть, культ девственницы – они не могут отказать кое в чем… Они не могут отказать в требовании крови, да много в чем не могут, жертвы там, но… – Она вдруг начала краснеть, словно поняла, что увлеклась. – К тебе это не относится.
«Еще как относится», – подумал я. Она меня не понимала, а у меня не хватило смелости ей сказать. Я-то был точно уверен, что по уши влюбился. В нее. Это я уже понял некоторое время назад. Только как о таком скажешь? А она не спрашивала, даже когда мы целовались. А еще я боялся, что она не испытывает ко мне таких же чувств: просто должен же быть у девушки парень, и с кем проводить время, и с кем целоваться. Наконец я решился, нашел ту самую кобылу: надо прямо спросить о том, что меня волнует, не про чувства, а в практическом смысле, а дальше будь что будет.
– Люда, мне надо сказать кое-что важное.
– Правда?
– Да, – твердо произнес я, только мощности моего храброго импульса хватило на половину следующей фразы.
– Ну говори. – Она медленно кивнула.
– А если люди влюблены… – И тут мои слова превратились в камни, которые застряли в горле и не давали говорить. Господи, я это произнес! Запнулся, чуть не умерев со страху, и тут же сделал вид, что вопрос мой носит чисто академический характер. – Делает ли их это более уязвимыми для Совершенных?
Она выдохнула и тут же посмотрела на меня с веселым интересом.
– А ты, что ли, влюблен? Почему спрашиваешь?
– Я… Ну. – И мой рот заклеился.
Она хмыкнула. Посмотрела в сторону. Сказала:
– Я не знаю.
– Что? – Я испугался, будто бы прозвучавшее могло быть формой отказа.
– Это ответ на твой вопрос. Мутер говорит, что влюбленные люди всегда уязвимы. И еще говорит, чтобы мы с бабушкой не выдумывали и что чудовищ не существует. И что единственные настоящие чудовища – это люди. Поэтому она не любит никого из своих хахалей.
У меня, наверное, закружилась голова: ничего себе признания… И тогда я сказал, понимая, что мне, скорее всего, конец:
– Да.
– Что «да»?
– Это
