совершенно не в курсе, чем это моя скромная персона привлекла такое количество птиц. Правда, это очень хорошо, соседи, что вы не видите, сколько их здесь, ворон Кузьминского парка. А я вам тут помочь не могу, сам не знаю, кто из них где. На той стороне время другое и все черно-белое. К тому, что никто из спортсменов-соседей, окажись они рядом на своей пробежке, даже не заметит, что я отсутствовал.
Восход приближался. Давно Кузьминский парк не видел подобных птичьих стай, чтоб они могли закрыть небо. Они выбирали, но и я тоже. Чем-то, что существовало в нас и вне нас, о чем забыл или во что больше не верил и что в старом, тридцатилетней давности сочинении Кудри только и должно было быть зорким.
А еще я успел улыбнуться, мне становилось легко, всё легче с каждым мгновением, словно сейчас взлечу. Вот и пришел срок тревожного чемоданчика, тот самый крайний случай, когда пришлось, как выразилась Люда Штейнберг, порвать эту «похабницу».
А время обходных путей закончилось.
И я теперь прекрасно помнил, о чем мы говорили в тот день, треть века назад. И что мы сделали осенью.
8
1989 год. Лето
Примерно через пару недель Люда на все летние каникулы уехала к своей бабушке на берег Каспийского моря. Меня же ждал «Артек» – лучший пионерлагерь в Крыму и почти ежедневная переписка с моей первой любовью. В «Артек» я, конечно же, попал по блату, а не потому, что оказался в авангарде юных строителей коммунизма. В тот момент его никто уже не строил – всё на бешеных парах катилось к тому, чтобы накрыться медным тазом.
– Будешь себя хорошо вести в лагере, снова вернемся к обсуждению, – сказала мне мама на прощание.
Хе, «обсуждение» – это такой принятый в нашей семейке эвфемизм типа папиной зарплаты. Я клянчил и ныл, меня не слушали, закатывали глаза и хватались за голову, насмехались, а иногда орали.
Просил-то я у них собаку. Всё как в классическом советском мультике «Малыш и Карлсон». Продолжалось «обсуждение» довольно долго, пару лет точно, и безрезультатно, пока я и сам не то чтобы остыл к этой идее, но смирился, что этого не будет никогда. Не будет у меня овчарки или хаски, своего Белого Клыка и приключений в духе «Золотой лихорадки», не будет даже кого-то менее крупного и подходящего для московской квартиры – забавной таксы, компактного бульдога или фокстерьера, джентльмена Монморанси из «Трое в лодке, не считая собаки». Поэтому как же удивило меня письмо отца, единственное написанное им в «Артек». В нем в числе прочего говорилось, как они с мамой всё обсудили (опять «обсуждение») и пришли к выводу: мне настолько хочется собаку, что я даже заболел. Нет, вы представляете? Умора просто, насколько же они меня мало знают, эти мои любимые предки! Но в следующее мгновение у меня запершило в горле, я почти уже знал, что будет дальше.
Отец писал: «А ты молодец! Находчивый хитрец, меня ты, конечно, не провел, но время, чтобы сказать о наших новых соседях-собакозаводчиках, выбрал правильно. Получилось, как в одном из моих мистических рассказов, так сказать, информация из измененного состояния сознания (а высокую температуру, безусловно, стоит отнести к таким), вести из темной зоны».
Нельзя сказать, что у меня задрожали руки, но где-то близко к этому. Отец, конечно, помешан на собственной персоне, только дело не в этом. Его рассказы здесь ни при чем, я их и не читал, но в каком-то странном, да что там, жутковатом смысле, сам того не желая, он оказался прав. Там было еще несколько слов: «Не обязательно было так поступать по отношению к нашей маме, ты ведь понимаешь, что это нечестно. Поэтому пусть это будет нашей маленькой тайной. Но повторюсь – ты молодец. Ответь мне лишь одно, мой маленький хитрец: откуда ты узнал, как зовут наших новых соседей? Ведь они только переехали, чуть ли не в тот день, когда ты заболел, да и поселились в паре кварталов от нас. Может, тебе стоит начать помогать писать мне мистические или, в твоем случае, детективные рассказы?»
Отец пририсовал улыбающуюся рожицу, видимо предвосхитив надвигающийся век эмодзи. Он, кстати, позже занялся мобильной связью по случаю, и оказалось, что его золотая жила – вовсе не литература. А в письме оставалось еще одно предложение: «Ответь мне, мой дорогой, откуда ты узнал, что их фамилия Григоровы?»
Я отложил листок и тупо смотрел перед собой. Мне и вправду сделалось не по себе: «…Так сказать, информация… Вести из темной зоны». Точнее, с другой стороны перекрестка.
* * *
Забегая чуть вперед, отмечу, что к осени мои любимые предки хотели собаку даже больше меня. И пока я торчал в Крыму, любовался самым синим морем, пионерскими кострами и звездопадами в начале августа, умудрились подружиться с Григоровыми. По-соседски. Мне же выпала довольно странная задача: попытаться отговорить семейку от домашнего питомца и не выглядеть при этом взбалмошным мальчиком, у которого шарики окончательно заехали за ролики. В общем, дурдом какой-то.
* * *
В «Артеке» у нас сложилась неплохая компания: мальчики и девочки, новые дружбы и симпатии, чего там скрывать – время проводили весело. Особенно после отбоя. Понятно, что детские страшилки, рассказанные в темноте, – дело святое (тогда хитом была история про Белую женщину, которая бродит по ночам тут, за окнами, и уводит за руку к себе, где над каменным столом парят дети, из которых она постепенно пьет жизнь; и, если в такую ночь, как эта, Белая женщина протянет вам руку, вы уже не сможете в ответ не дать свою), но о Совершенных я помалкивал.
Иногда казалось, что вся эта история существовала где-то в параллельной реальности, ну, или, на худой конец, в дурном кино. Гораздо дальше, чем Белая женщина. Я помнил напутствие Люды: чем меньше мы о них думаем, пишем или говорим, тем лучше защищены. В том смысле, что упоминать их в наших письмах вообще не стоит, ну, если только в самом крайнем случае и с соблюдением всех обходных путей. Тем более по лагерю полз упорный слух о якобы специальном поручении вожатым читать все письма. Для детей, рожденных в СССР, конспирология была любимой игрушкой. Примерно с неделю я убеждал себя, что странное письмо отца все-таки не крайний случай. Потом сообщил о нем Люде, прекрасно понимая, что опоздал, и ответное письмо из Махачкалы уже не успеет дойти до конца смены. Собственно говоря, я и не рассчитывал на обратное письмо, полагая,
