глаза, и чувствовал, как от этой звенящей нежности у него сводит скулы. Он должен был защитить ее. Любой ценой. Даже если для этого придется начать лгать.
Позже, когда они сидели на ее крошечной кухне и в старом никелированном чайнике закипала вода, Ал понял: момент настал. Дальше тянуть было нельзя. Нужно было выстроить легенду до того, как за ним приедет глухой санитарный УАЗ.
В квартире царил полумрак, горел только настенный бра с тканевым абажуром, отбрасывая на обои теплые, янтарные тени. София расставляла на столе чашки. Ее движения были плавными, домашними.
Ал сидел на табурете, сцепив руки в замок так крепко, что побелели костяшки. В горле пересохло, а на языке появился отчетливый, металлический привкус предательства. Он никогда ей не лгал. Недоговаривал — да. Прятал прошлое — безусловно. Но сейчас ему предстояло смотреть прямо в ее коньячные, полные абсолютного доверия глаза и сознательно, хладнокровно конструировать ложь.
— Соня, — голос хирурга прозвучал чуть более хрипло, чем он рассчитывал. Мужчина прочистил горло. — Присядьте на минуту. Мне нужно вам кое-что сказать.
Девушка замерла с полотенцем в руках. Тревога, та самая животная женская интуиция, мгновенно стерла с ее лица мягкую улыбку. Она медленно опустилась на стул напротив него, сложив руки на коленях.
— Что случилось, Ал? — тихо спросила она, и в ее глазах отразился страх. Тот самый страх, от которого он поклялся ее избавить. — У вас снова проблемы? Те люди…
— Нет-нет, всё в порядке, Софья, — Змий поспешно накрыл ее ледяные пальцы своими горячими ладонями, поглаживая тонкую кожу большим пальцем. — Никаких проблем. Наоборот. Это касается работы.
Альфонсо заставил себя смотреть прямо ей в глаза. Мозг оперативника выдавал заранее заготовленный, безупречный текст, но сердце при этом билось тяжело и больно, словно о стенки грудной клетки билась птица.
— Сегодня утром Николай Иванович вызвал меня к себе, — ровным, убедительным тоном начал хирург. — Вы же знаете, в области катастрофически не хватает специалистов моего профиля. В тридцати километрах от Пскова, за рекой, находится закрытый обкомовский санаторий. Партийная номенклатура, ветераны особого значения. У них там своя небольшая клиника, но нет нейрохирурга и сосудистого специалиста нужной квалификации.
София слушала, не перебивая, только ее пальцы чуть дрогнули в его руках.
— Здравотдел спустил приказ, — Ал выдавил из себя извиняющуюся, виноватую улыбку. Он ненавидел себя в эту секунду каждой клеткой своего тела. — Начиная с этой недели, меня переводят на должность приходящего консультанта. Буквально на пару месяцев, пока они не найдут штатного врача.
— Приходящего? — эхом отозвалась девушка, и в ее голосе проскользнула нотка облегчения, смешанная с разочарованием. — Это значит…
— Это значит, что вечер пятницы, субботу и половину воскресенья мне придется проводить там, — Змий жестко, окончательно забил гвоздь своей легенды. — За мной будет приезжать дежурная машина. Это закрытая территория, туда нельзя звонить, и оттуда нет прямой связи. Чистая бюрократия и показательные консилиумы для важных чинов.
В кухне повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь мерным, уютным тиканьем ходиков на стене. София смотрела на него долго, изучающе. Она не сомневалась в его словах — легенда была выстроена идеально, с учетом всех советских реалий распределения и партийных санаториев. Но она чувствовала фальшь не в фактах, а в его состоянии. Она чувствовала, как напряжена каждая мышца в его теле.
— Выходные… — тихо произнесла она, опуская взгляд на их сплетенные руки. — Значит, завтра вечером вы уедете.
— Мне безумно жаль, Соня, — Ал подался вперед, обхватив ее лицо широкими ладонями, заставляя поднять голову. В его фиалковых глазах сейчас плескалась такая неприкрытая, первобытная тоска, что никакая ложь не могла ее замаскировать. — Я бы отдал всё, чтобы остаться здесь. С вами. С дядей Яшей. Но я не могу отказаться. Это приказ.
Девушка грустно, понимающе улыбнулась и накрыла его ладони своими.
— Вы лучший хирург, которого я когда-либо знала, Ал. Было бы глупо надеяться, что вас оставят в покое и позволят просто лечить аппендициты, — она прижалась щекой к его ладони, как тогда, на Гремячей башне. — Я буду ждать вас в воскресенье. Испеку тот самый вишневый пирог.
От этих слов Альфонсо показалось, что ему вскрыли грудную клетку тупым осколком стекла. Ее доверие было абсолютным, чистым, не замутненным ни единой каплей подозрения. И именно это доверие делало его предательство чудовищным.
Молча поднялся с табурета, рывком потянул Софию на себя и впился в ее губы поцелуем — горьким, отчаянным, с привкусом солоноватой крови от прокушенной губы. Он прижимал ее к себе с пугающей, собственнической силой, вминая ее тело в свое, словно пытаясь физически слиться с ней, впитать ее тепло впрок. Змиенко обнимал женщину, зарываясь лицом в изгиб ее шеи, и задыхался от ненависти к Виктору Криду, к Двадцать восьмому отделу и, прежде всего, к самому себе.
Завтра в восемнадцать ноль-ноль невидимая рука Комитета вырвет его из этого теплого, пропахшего ванилью мира и швырнет в бетонную пасть «Сектора-П». Иллюзия рая подходила к концу. Песочные часы сделали свой последний оборот.
Пятница неумолимо отсчитывала свои последние светлые минуты. Больничные коридоры постепенно пустели, наполняясь густой, вязкой тишиной надвигающихся выходных. В воздухе отчетливо пахло озоном от бактерицидных ламп, хлорной известью и влажной мастикой, которой санитарки щедро натирали потертый линолеум.
Альфонсо стоял в тускло освещенном холле первого этажа перед обшарпанным телефоном-автоматом. Металлический корпус аппарата холодил пальцы. Хирург достал из кармана двухкопеечную монету. Металл скользнул в узкую прорезь с глухим, фатальным щелчком, похожим на звук взводимого курка. Змиенко снял тяжелую карболитовую трубку, пахнущую чужим дыханием и дешевым табаком, и привычным движением набрал номер библиотеки.
Гудки тянулись бесконечно долго, царапая натянутые до предела нервы.
— Слушаю, — на том конце провода раздался низкий, бархатный голос Софии. Фоном слышался тихий шелест перелистываемых страниц и приглушенный гул читального зала.
Ал прикрыл глаза. Врач судорожно, до боли в ребрах втянул в себя больничный воздух, пытаясь вычленить из телефонной мембраны запах ванили и старой бумаги, который всегда сопровождал эту женщину.
— Это я, Софья, — голос Альфонсо прозвучал ровно, тепло, без малейшей дрожи. Вся воля, выкованная в подвалах Двадцать восьмого отдела, сейчас уходила на то, чтобы звучать как обычный уставший мужчина, отправляющийся в командировку. — Звоню попрощаться. Машина уже ждет.
— Вы всё-таки уезжаете… — в ее интонации мелькнула совершенно неприкрытая, беззащитная грусть, от которой внутренности Змия скрутило тугим,
