class="p1">Крид готовился к тотальной ядерной войне с Западом. Ему не нужны были просто солдаты. Ему нужны были существа, способные выживать в эпицентре радиационного заражения, дышать отравленным воздухом и разрывать броню голыми руками.
В колбе под номером «71-А» медленно, в анабиозном сне, шевелило жабрами существо, лишь отдаленно напоминающее человека. Грудная клетка была гипертрофирована, кожа покрыта плотной, похожей на хитин серой чешуей, способной выдерживать запредельные дозы облучения. Мышечные волокна, искусственно обогащенные синтетическими стероидами и скрещенные с геномом приматов, бугрились под кожей уродливыми, неестественными узлами. Это были Химеры. Детище безумной биологии и гениальной хирургии.
И Змий был их повитухой.
Врач подошел к центральному операционному столу, освещенному гроздью мощных бестеневых ламп «Zeiss». Стол представлял собой массивную чугунную станину, оборудованную не только кожаными ремнями, но и тяжелыми стальными кандалами на гидравлических приводах — обычные ремни подопытные твари рвали одним рывком.
На столе, хрипло, со свистом втягивая воздух через интубационную трубку, лежал Объект 404. Еще месяц назад это был осужденный на высшую меру дезертир. Теперь это был расходный материал для проекта «Симбиоз».
Альфонсо привычным, автоматическим движением натянул плотные резиновые перчатки. Рядом молча, словно запрограммированные автоматы, застыли два ассистента в глухих костюмах химзащиты.
Задача на эту ночь была ювелирной и чудовищной одновременно. Требовалось интегрировать в грудную клетку Объекта искусственные адреналиновые железы, выращенные в лаборатории, и защитить жизненно важные органы титановым сетчатым каркасом.
— Давление в контуре искусственного кровообращения, — бархатистый, абсолютно мертвый голос Змиенко разорвал гул вентиляторов.
— В норме. Сто двадцать на восемьдесят. Пульс урежен, медикаментозная кома стабильна, — механически доложил анестезиолог, следя за прыгающей стрелкой на круглом карболитовом циферблате манометра.
Ал взял в руки тяжелый скальпель с широким лезвием. Это был не тонкий инструмент для деликатной работы, а брутальный тесак, способный прорезать уплотненную, модифицированную дерму.
Хирург с нажимом провел лезвием вдоль грудины. Крови почти не было — мощный электрокоагулятор, гудящий рядом, мгновенно прижигал рассеченные сосуды, наполняя воздух едким запахом паленого мяса. Под кожей показались не обычные человеческие мышцы, а густая, багрово-сизая масса неестественно плотных волокон, пульсирующих даже в состоянии глубокого наркоза.
Альфонсо взял в руки пневматическую дисковую пилу. Визг высокооборотистого мотора эхом отскочил от бетонных сводов. Стальной диск с фонтаном костной пыли вгрызся в грудину Объекта. Врач работал быстро, с холодной, машинной точностью. Он ненавидел каждую секунду этого процесса, но его мозг, его руки, его гений требовали идеального исполнения. Он не мог сделать работу плохо. В этом заключалось его главное проклятие.
Раздвинув распиленные ребра тяжелым стальным расширителем, Змий погрузил руки по запястья в горячую, пульсирующую грудную полость. Пальцы хирурга скользнули между легкими и гипертрофированным сердцем, нащупывая аорту.
— Титановый имплант. Зажимы, — коротко бросил Ал.
Ассистент вложил ему в ладонь матовую, тускло поблескивающую пластину из пористого титана, опутанную тонкими медными электродами. Альфонсо начал вшивать металл прямо в живую плоть. Игла с толстой капроновой нитью с хрустом пробивала мышечную ткань. Врач привязывал синтетические железы к магистральным сосудам, соединяя биологию с механикой.
Каждое движение было выверено до миллиметра. Змий формировал новый, неуязвимый каркас, стягивая ребра титановыми скобами, которые фиксировались пневматическим заклепочником. Лязг металла о кость, шипение сжатого воздуха, густое чавканье крови в аспираторе — эта симфония советского биопанка звучала на минус четвертом ярусе до самого утра.
Когда Ал наложил последний, идеальный шов толстой шелковой нитью, стянув края разреза, он выпрямился. Спина горела огнем, мышцы шеи окаменели. Хирург смотрел на закрытую грудную клетку монстра, под которой теперь скрывался непробиваемый панцирь и железы, способные впрыснуть в кровь дозу стимуляторов, от которой у обычного человека разорвалось бы сердце.
Он создал идеальную машину для убийства. Снова.
Альфонсо стянул окровавленные перчатки, бросив их в металлический таз. В его фиалковых глазах не было ни гордости творца, ни раскаяния. Только бездонная, выжженная пустота. Завтра он вернется в Псков, купит Софии цветы и будет пить чай на уютной кухне. Но прямо сейчас, стоя в луже чужой крови под гул ЭВМ, Змиенко знал: часть его души навсегда останется плавать в этих формалиновых колбах, среди химер Виктора Крида.
Спуск на минус пятый ярус сопровождался резким падением температуры и изменением акустики. Гул промышленной вентиляции сменился низким, давящим на барабанные перепонки вибрирующим гудением мощных силовых трансформаторов. Воздух здесь был сухим, колючим, насквозь пропитанным густыми запахами отработанного машинного масла, раскаленной меди, озона от искрящих реле и тем специфическим, тошнотворно-сладким духом, который неизбежно источает живая плоть, намертво спаянная с работающей электроникой.
Альфонсо подошел к массивной свинцовой двери изолятора. Охранник в тяжелом бронежилете молча, с натугой повернул стальной штурвал замка. Змиенко переступил порог камеры, где содержался абсолютный, непревзойденный и самый страшный триумф советской биокибернетики.
Объект «Сталь».
В центре полутемного помещения, опутанный толстыми кабелями в черной резиновой оплетке и шлангами с мутной охлаждающей жидкостью, возвышался массивный металлический силуэт. От человека, которого когда-то привезли к Алу в виде истерзанного, лишенного конечностей обрубка плоти, осталось пугающе мало. Хирург тогда безжалостно вырезал всё лишнее, не подлежащее восстановлению, оставив лишь центральную нервную систему — головной мозг и верхний фрагмент спинного мозга. Теперь эта хрупкая биологическая основа плавала в ударопрочном цилиндре из многослойного бронестекла, заполненном питательным раствором перфторуглерода.
Всё остальное заменяла тяжелая, брутальная машинерия.
Суставы голема приводились в движение модифицированной танковой гидравликой, издающей при каждом, даже малейшем шевелении тихое, змеиное шипение стравливаемого под колоссальным давлением воздуха. Мышечный каркас заменяли масляные поршни и титановые тяги, прикрытые толстыми, грубо склепанными карболитовыми пластинами брони. За вычислительные мощности и интерпретацию нервных импульсов отвечал массивный блок на миниатюрных радиолампах-нувисторах, вмонтированный прямо в широкую, угловатую грудную клетку киборга. Сквозь вентиляционные решетки этого блока в полумрак камеры пробивался тусклый, пульсирующий оранжевый свет раскаленных нитей накаливания, от которых пыло сухим, обжигающим жаром.
Но самым жутким в Объекте «Сталь» был не лязг металла и не свист пневматики. На бронированной лицевой пластине, лишенной всякого подобия человеческой мимики, выделялся один-единственный живой глаз. Окруженный багровыми рубцами и вживленными прямо в глазницу медными контактами, он безотрывно смотрел на вошедшего врача. И в этом расширенном зрачке плескалась такая концентрированная, первобытная ярость и невыносимая мука запертого в стальной клетке разума, что у любого другого человека немедленно подкосились бы ноги.
Ал не отвел взгляда. Лицо хирурга оставалось непроницаемой, застывшей маской, высеченной из серого камня. Врач подошел к пульту управления, вмонтированному в стену, и сухо щелкнул тумблерами. Лампы в груди киборга вспыхнули ярче, гидравлика тяжело, надсадно взвыла, и массивный стальной манипулятор, заменяющий правую руку,
