выжженная напалмом. Местных партийных функционеров, привыкших к вольготной провинциальной жизни, одного за другим тихо и бесследно переводили на «повышение» в глухие сибирские совнархозы, ставя на их места сухих, подтянутых технократов из Москвы.
Древние белые стены Троицкого собора и Гремячей башни теперь смотрелись неловким, крошечным анахронизмом на фоне возвышающихся исполинов советского индустриального брутализма. Город ощетинился мачтами высоковольтных ЛЭП, питающих новые вычислительные центры.
Ал сжал челюсти так, что под кожей перекатились желваки. Хирург прекрасно понимал биохимию этого процветания. Новые химические заводы варили перфторуглерод для колб с химерами. Электронные НИИ собирали радиолампы-нувисторы для Объекта «Сталь». Вся эта сияющая, мощная инфраструктура, весь этот бетонно-стальной рай строился исключительно для того, чтобы бесперебойно обслуживать подземную скотобойню, на которой Альфонсо проводил каждые выходные.
Он был бьющимся сердцем этого чудовищного механизма. И Псков перестраивали именно под его пульс.
Ноябрьский вечер опустился на город ранними, чернильными сумерками. В воздухе кружили редкие, сухие снежинки, с тихим шорохом ложась на гранитную плитку обновленной набережной.
Альфонсо шел рядом с Софией, бережно поддерживая девушку под локоть. Вдоль аллеи ровным, безжизненным строем горели новые ртутные фонари, заливая дорожки резким, голубовато-мертвенным светом. Вокруг не было ни души. Ни смеющихся парочек, ни гуляющих пенсионеров. Только идеальная, математически выверенная чистота и звенящая, напряженная тишина, нарушаемая лишь гулом далеких заводских турбин.
Соня поежилась, плотнее запахивая воротник своего нового, удивительно легкого и теплого импортного пальто.
— Вы замечаете, Ал, как здесь стало… пусто? — тихо, почти шепотом спросила девушка. Коньячные глаза Софии тревожно скользнули по теням безупречно подстриженных кустов. — Псков словно подменили. Всё такое новое, красивое, но… неживое. Как на архитектурном макете. Мне иногда кажется, что если я громко засмеюсь, то нарушу какую-то государственную тайну.
Змиенко крепче сжал ее руку. Прикосновение хирурга было уверенным, защищающим, но внутри у мужчины всё сжалось в тугой, ледяной ком.
Интуиция Софии, не замутненная знанием истинного положения вещей, безошибочно считывала мертвую хватку Двадцать восьмого отдела. Город перестал принадлежать людям. Он стал режимным объектом.
— Растем, Софья. Индустриализация, новые НИИ, оборонные заказы, — бархатный голос Змия прозвучал ровно, выдавая заученную легенду с безупречной интонацией уставшего интеллигента. — Люди много работают. Зато теперь по вечерам абсолютно безопасно.
Врач мягко увлек ее к светящейся витрине недавно открывшегося гастронома. Это был не обычный советский магазин с пустыми полками и батареями трехлитровых банок с березовым соком. Это был спецраспределитель для новой, технократической элиты города, к которой Альфонсо теперь был негласно, но намертво приписан.
Тяжелая стеклянная дверь бесшумно открылась. Внутри пахло немыслимой роскошью: свежемолотым бразильским кофе, копченостями и дорогим шоколадом. Продавщицы в накрахмаленных белых чепцах не хамили, а предупредительно замирали, узнавая в лицо высокого мужчину с фиалковыми глазами.
Ал подошел к прилавку и небрежно, не спрашивая цены, взял тяжелую, перевязанную золотой лентой коробку столичных конфет и гроздь абхазских мандаринов — абсолютный дефицит для провинции даже в канун Нового года.
София смотрела на эти покупки со смесью детского восторга и затаенного испуга.
— Альфонсо Исаевич, ну зачем такие траты… — пробормотала она, когда они вышли обратно на морозную улицу. Девушка прижимала к груди пахнущие южным солнцем мандарины, словно драгоценность. — У нас в библиотеке девочки говорят, сюда пускают только по спецпропускам обкома. А вас даже не проверили.
— Главврач выхлопотал квоту для ведущих специалистов, — солгал Змий, не моргнув глазом.
Мужчина очистил один мандарин. Яркий, брызжущий эфирными маслами запах цитруса на мгновение перебил тяжелый индустриальный дух города. Ал вложил сладкую дольку в губы Софии.
Девушка зажмурилась от удовольствия, на ее щеках вспыхнул румянец. Она была счастлива в эту секунду. Она была сыта, одета в теплое пальто, находилась в абсолютной безопасности рядом с любимым мужчиной.
А Альфонсо смотрел на ее профиль в мертвенном свете ртутных фонарей, и на его языке растекалась чистая полынная горечь.
Врач понимал страшную, изощренную логику Виктора Крида. Куратор не просто держал Софию в заложниках. Куратор покупал Ала комфортом его женщины. Каждый этот сладкий мандарин, каждый спокойный вечер без пьяных криков на улице, каждое импортное лекарство для больных суставов дяди Яши — всё это было оплачено распоротыми грудными клетками на минус четвертом ярусе.
Псков сиял огнями новых проспектов, гудел мощью военных заводов и благоухал дефицитным кофе. Но для Альфонсо этот сияющий центр был не более чем роскошным, пуленепробиваемым саркофагом, в котором его душа методично, с соблюдением всех высочайших стандартов качества, гнила заживо.
Интерлюдия: Архитектура абсолюта
Кабинет первого секретаря Псковского обкома партии, который Виктор Крид негласно, но безоговорочно реквизировал под свои нужды, претерпел поразительные метаморфозы. Из него исчезла тяжеловесная, душная советская монументальность. Больше никаких пыльных ковровых дорожек цвета запекшейся крови, никаких скрипучих дерматиновых кресел и громоздких графинов с мутной водой.
Теперь пространство подчинялось законам абсолютной, почти пугающей геометрии.
На полу лежал матовый, поглощающий звуки шагов немецкий паркет. Воздух очищался скрытыми ионизаторами, поддерживая идеальную температуру в двадцать один градус по Цельсию. Вдоль стен выстроились строгие стеллажи темного дуба, а на рабочем столе идеальным строем лежали папки с документами, выровненные по невидимой миллиметровой сетке.
Часы в углу кабинета, старинный бреге в напольном корпусе, пробили два часа ночи.
Виктор Крид сидел за столом, не испытывая ни малейших признаков сна. Сон, как и усталость, давно стали для него рудиментарными понятиями, досадными биологическими ограничениями, которые он успешно преодолел еще в конце сороковых. Он работал. Работал с той пугающей, нечеловеческой эффективностью, которая заставляла шестеренки огромного государственного механизма вращаться с бешеной скоростью.
Перед ним лежала сводка по Псковской области за прошедший квартал. Не секретные отчеты «Сектора-П», а обычные, гражданские показатели.
Крид взял перьевую ручку «Montblanc» и аккуратно подчеркнул цифру в графе «Ввод в эксплуатацию жилого фонда». План был перевыполнен на сорок процентов.
Куратор Двадцать восьмого отдела не был садистом в вульгарном понимании этого слова. Он был абсолютным, фанатичным прагматиком. Когда он принял решение перенести главную хирургическую базу Комитета в Псков, он осознал уязвимость этого региона. Нищая, спивающаяся провинция с разбитыми дорогами, перебоями в поставках хлеба и озлобленным населением — это плохой, нестабильный тыл. Недовольство порождает вопросы. Вопросы привлекают внимание.
А Криду нужна была идеальная тишина.
И поэтому он начал планомерно, с немецким педантичным перфекционизмом выстраивать здесь свой собственный, локальный рай. Он перенаправил финансовые потоки, используя безграничные ресурсы Комитета. В течение полугода Псков изменился до неузнаваемости.
Крид лично, не терпя халатности, контролировал замену всех изношенных теплотрасс в городе — теперь зимой ни в одной хрущевке не
