его, — скрипучий, тусклый голос таежника остановил руку хирурга в воздухе.
Яков Сергеевич неспешно достал серную спичку, чиркнул ею о коробок. Огонек на секунду выхватил из полумрака изрезанное глубокими морщинами, потемневшее лицо старика. Он прикурил смятую папиросу, глубоко затянулся и выпустил сизый дым.
— Тайгу не обманешь, Ал. И зверя не обманешь, — дядя Яша стряхнул пепел в жестянку, не поднимая глаз. В его голосе не было осуждения, только бесконечная, тяжелая усталость. — Ты можешь Сонечке в уши лить что угодно про реактивы и санатории. Она баба, она любит, ей верить хочется. А я старый. От тебя бойней несет, племяш. Причем бойней больной, неправильной.
Альфонсо медленно опустил руку. Пальцы сжались, сминая ткань брюк. Он тяжело опустился на табурет напротив старика.
— И глаза у тебя другие стали, — Яков Сергеевич наконец поднял тяжелый, выцветающий взгляд на племянника. — Я такие глаза видел у волков, когда они в капкан попадают. Когда зверь уже всё понял. Когда он готов сам себе лапу отгрызть, лишь бы уйти, но знает, что всё равно кровью в снегу изойдет. Ты живьем себя хоронишь, Ал.
Внутри хирурга что-то надломилось. С сухим, безжизненным хрустом.
Еще секунду назад он хотел вскинуться. Хотел сказать, что он всё контролирует, что он найдет выход, что переиграет Двадцать восьмой отдел и сожжет этот бункер дотла.
Но слова застряли в пересохшей глотке. Гнев, который должен был стать его топливом, захлебнулся, залитый черным, удушающим потоком памяти.
Уничтожить Крида? Переиграть Систему?
Ал прикрыл глаза, и под веками мгновенно вспыхнули лица тех, ради кого он уже пытался это сделать.
Отец. Высокий, непреклонный. Раздавленный жерновами этой самой системы, исчезнувший в ее бесконечных, глухих коридорах без следа и могилы. Крид просто стер его, как карандашный набросок.
Мэй. Тонкая, ускользающая Мэй. Потерянная навсегда в этой мясорубке.
Но страшнее всего было другое воспоминание. Оно ударило по синапсам так отчетливо, что Альфонсо физически ощутил в ладони тяжесть ребристой вороненой рукояти армейского ТТ.
Вика.
Он помнил запах сгоревшего пороха в той тесной комнате. Помнил, как щелкнул предохранитель. Помнил ее расширенные, полные неверящего ужаса глаза, когда она поняла, что он узнал о ее лжи. Об ее предательстве. Виктор Крид не стоял тогда рядом, не держал его за руку. Куратор просто создал условия, просто подвел всё к математически идеальной точке невозврата. И Ал сам, своими собственными руками, нажал на спуск, глядя прямо в глаза женщине. Грохот выстрела в упор до сих пор иногда звенел в его ушах по ночам.
Система не убивала его руками. Система заставляла его убивать своих. Крид вылепил из него идеального, безупречного палача, который сам отгрызает себе больные привязанности.
Если он сейчас пойдет против бункера, если попробует сыграть в Прометея… Крид не пришлет киллеров к Софии или дяде Яше. Это слишком банально. Крид вывернет всё так, что ради спасения города или какой-нибудь «высшей цели» Алу придется самому всадить пулю в затылок старику. Или ввести смертельную дозу транквилизатора в вену Соне.
Волкодав не может перегрызть глотку хозяину, потому что ошейник намертво врос в его собственное мясо.
Альфонсо шумно, прерывисто выдохнул. Его широкие, жесткие плечи, привыкшие нести колоссальную ответственность в операционной, медленно опустились. Позвоночник, еще минуту назад натянутый струной, покорно согнулся.
Он посмотрел на свои руки — на тонкие, гениальные пальцы, способные возвращать с того света. Эти руки в пятницу спаивали нервные узлы с медью, заставляя корчиться Объекта «Сталь». И эти же руки гладили волосы Софии.
— Я не могу ничего изменить, Яков Сергеевич, — голос Змиенко прозвучал глухо, надтреснуто. Из него ушла вся сталь, осталась только голая, кровоточащая констатация факта. — Если я попытаюсь дернуться… вас не станет. Их договор — это не гарантия жизни. Это отсрочка приговора. Я должен делать то, что они говорят. Должен. Иначе они заставят меня самого…
Ал не договорил. Он сглотнул вязкую слюну и спрятал лицо в ладонях, жестко растирая кожу, словно пытаясь стереть с себя эту въевшуюся, невидимую грязь.
Старик долго смотрел на сломанного, ссутулившегося мужчину. В кухне было слышно только тиканье ходиков и неровное дыхание забившегося в угол пса. Дядя Яша тяжело вздохнул, затушил окурок и медленно поднялся. Он подошел к Алу и положил свою тяжелую, шершавую ладонь ему на плечо. Не в знак одобрения. А в знак того, что он понял.
Метаморфоза Пскова не была внезапной. Виктор Крид, как истинный архитектор Системы, не терпел вульгарной суеты. Перестройка древнего города под нужды Двадцать восьмого отдела происходила с пугающей, неотвратимой и безжалостной плавностью асфальтоукладчика, стирающего исторический рельеф ради идеальной прямой.
Весна тысяча девятьсот семьдесят второго года перетекла в душное, пыльное лето, а затем разразилась холодной, графитовой осенью. И с каждым сорванным с календаря листком Альфонсо наблюдал, как вокруг него неумолимо возводится идеальная, сияющая золотом и бетоном клетка.
Змиенко стоял у широкого, кристально чистого окна своего нового кабинета на третьем этаже областной больницы. Пальцы хирурга машинально, по привычке искали на подоконнике облупившуюся краску, но находили лишь безупречно гладкий, импортный пластик.
Больница преобразилась первой. Куратор ненавидел грязь, и щедрое, анонимное финансирование обрушилось на провинциальную клинику золотым дождем. Коридоры благоухали дорогой хвоей немецких дезинфекторов. На смену скрипучим каталкам пришли бесшумные финские кровати на пневматике. В операционных установили аппаратуру, о которой столичные профессора могли только мечтать. Ал получил всё, чтобы его руки не теряли квалификацию в будние дни. Система холила свой лучший скальпель.
Но страшнее всего было то, что происходило за окном.
Псков стремительно терял свой сонный, купеческо-мещанский уют. Старые деревянные кварталы за рекой Псковой сносились целыми улицами. На их месте, вгрызаясь глубокими фундаментами в суглинок, вырастали циклопические, серые коробки закрытых научно-исследовательских институтов и безымянных номерных заводов — знаменитых советских «почтовых ящиков».
Город становился важнейшим военно-промышленным узлом на Северо-Западе.
Альфонсо смотрел, как по идеально ровному, только что уложенному асфальту Октябрьского проспекта движется бесконечная, монотонная колонна тентованных армейских «Уралов». Тяжелые машины шли на юг, туда, где в лесах задыхался от крови «Сектор-П». Воздух над городом изменился. Запах талой воды и печного дыма был безжалостно вытеснен жестким ароматом соляры, жженого сцепления, свежего цемента и озона от заработавших на полную мощность химических комбинатов.
Крид превращал Псков в сияющий фасад своей подземной империи.
Улицы вычистили до хирургического блеска. Милиция исчезла, уступив место патрулям внутренних войск — вежливым, молчаливым молодым людям с нездешней, жесткой выправкой, чьи маршруты пересекались с математической точностью. Преступность испарилась, словно
