дышали сухим, ровным жаром. В квартире было тепло до одури.
Альфонсо перевел взгляд на свои запястья. Багровые химические ожоги от перфторуглерода давно сошли, оставив лишь гладкую, обновленную кожу. В прошлую пятницу, когда Ал спустился в шлюз «Сектора-П», он обнаружил в своем личном шкафчике тяжелую стеклянную банку с густой, пахнущей прополисом швейцарской мазью. Виктор Крид не оставлял записок. Куратор просто молча устранял любые дефекты, которые могли бы омрачить жизнь его лучшего инструмента. И мазь сработала идеально.
Врач осторожно высвободил руку из-под тяжести теплого одеяла, бережно переложил голову Софии на подушку и бесшумно, как тень, поднялся с кровати.
Пол на кухне чуть поскрипывал под босыми ногами. Ал не стал включать верхний свет, ограничившись тусклым желтым бра над обеденным столом. Хирург подошел к кухонному шкафчику и достал оттуда предмет, который выглядел в советской хрущевке абсолютным, кричащим инородным телом — тяжелую жестяную банку с золотым тиснением на непонятном языке. Внутри, в герметичной фольге, хранились зерна стопроцентной колумбийской арабики глубокой обжарки.
Этот кофе появился у них две недели назад. Змиенко просто нашел неприметный картонный сверток на коврике у входной двери. Ни штемпелей, ни обратного адреса. Только запах немыслимой роскоши, пробивающийся сквозь крафт-бумагу.
Альфонсо засыпал горсть маслянистых, темных зерен в медную ручную мельницу. Рукоятка пришла в движение с приятным, хрустящим сопротивлением. Кухню мгновенно заполнил густой, плотный, дурманящий аромат шоколада, орехов и терпкой горечи. Это был запах сытой, безопасной жизни, запах элиты, отгороженной от вечного дефицита невидимой стеной.
Змий механически крутил ручку мельницы, глядя на осыпающийся в деревянный ящичек кофейный порошок. Мужчина поймал себя на мысли, от которой еще полгода назад ему захотелось бы пустить себе пулю в висок.
Он привык.
Более того, он начал испытывать страшную, глухую благодарность.
Виктор Крид оказался гениальным дрессировщиком. Куратор понял, что сломать Альфонсо пытками или страхом невозможно — Змий лишь ожесточится и перегрызет поводок. Поэтому Крид задушил его шелком. Сияющий, стерильный Псков, где к Софии не смел подойти ни один пьяный хулиган. Безупречное снабжение. Идеальные условия работы в областной больнице.
Всемогущая рука Двадцать восьмого отдела больше не сжимала горло Ала когтистой лапой. Она мягко, бережно гладила его по голове.
Да, по выходным эта рука сталкивала хирурга в бетонный ад, заставляя перешивать мутантов и киборгов. Но когда лифт поднимался на поверхность, Ал возвращался в идеальный, вылизанный до блеска рай. И хирург сломался. Память о расстрелянной Вике, о сгинувшем отце — всё это подернулось мутной пленкой, затянулось рубцовой тканью. Прошлое было мертво, а София дышала прямо сейчас, за стеной. И ради ее ровного, спокойного дыхания Альфонсо согласился носить свой бархатный ошейник, добровольно затягивая ремешок.
Турка на плите тихо зашипела, кофейная пена густой ореховой шапкой поднялась к самым краям меди. Змиенко ловко снял турку с огня, не пролив ни капли.
Позади раздался тихий шорох.
Ал обернулся. В дверном проеме кухни стояла София. Девушка проснулась, не обнаружив его рядом, и вышла на запах. На ней была накинута широкая, мужская фланелевая рубашка Ала, доходящая ей до середины бедра. Рукава были небрежно закатаны, обнажая тонкие, хрупкие запястья. Темные волосы, взлохмаченные после сна, падали на лицо, а коньячные глаза щурились от света лампы.
Она выглядела такой домашней, такой уязвимой и такой безоговорочно его, что у хирурга перехватило дыхание.
— Вы опять колдуете, Ал, — голос Сони был хрипловатым со сна, тягучим и теплым, как расплавленный мед. Она подошла ближе, зябко кутаясь в полы его рубашки, и встала вплотную к мужчине. — Этот запах… Я каждый раз думаю, что это сон, и сейчас проснусь, а в чашке снова ячменный суррогат.
Альфонсо не ответил. Он поставил горячую турку на деревянную подставку и просто обнял женщину. Его большие, сильные руки, привыкшие держать скальпель и костные кусачки, обхватили ее тонкую талию. Змий привлек Софию к себе, чувствуя сквозь тонкую фланель жар ее тела.
Она доверчиво уткнулась носом в его ключицу, обнимая его за шею. Девушка глубоко, с наслаждением вдохнула запах кофе, смешанный с естественным, чистым запахом кожи ее мужчины.
— Доброе утро, Софья, — бархатисто, низко прошептал Ал, зарываясь лицом в ее волосы.
Хирург скользнул ладонью по ее спине, наслаждаясь каждым изгибом, каждой линией. Тактильный голод, вечно преследующий его после стерильности операционных, сейчас утолялся этой живой, пульсирующей нежностью. Он целовал ее висок, скулу, медленно спускаясь к уголку губ. София ответила на поцелуй — мягко, сонно, но с такой безграничной, всепоглощающей преданностью, что весь остальной мир за окном окончательно перестал существовать.
Прямо сейчас, на этой тесной кухне, залитой ароматом элитной арабики, Альфонсо Змиенко капитулировал окончательно. Он закрыл глаза, впитывая тепло женских губ, и признался себе: Крид победил. Дьявол выиграл партию. Потому что Ал ни за что на свете, ни ради каких высших идеалов или мести не отдаст этот зимний утренний покой. Он будет резать, вшивать титан и собирать големов для Комитета столько, сколько потребуется. Лишь бы эта фланелевая рубашка на ее плечах продолжала пахнуть домом, а не кровью.
И эта покорность на вкус была как дорогой, горький кофе — обжигающая, элитарная и абсолютно необратимая.
Понедельник начался с ослепительного, режущего глаза зимнего солнца. Альфонсо шагал по расчищенным до самого асфальта дорожкам больничного двора, и снег под его ботинками издавал сухой, крахмальный хруст.
Внешне старинный корпус областной клинической больницы из красного кирпича остался прежним. Но стоило Змиенко переступить порог, как он мгновенно, кожей ощутил невидимое, подавляющее присутствие Виктора Крида. Система переварила провинциальную нищету и выплюнула ее за ненадобностью.
Воздух был легким, пропущенным через скрытые фильтры, и благоухал свежестью дорогих западногерманских дезинфекторов с хвойной отдушкой. Выщербленный линолеум уступил место безупречному, матовому керамограниту. Вместо скрипучих, дребезжащих каталок с ржавыми колесами вдоль стен стояли бесшумные финские функциональные кровати на пневмоприводах.
Альфонсо снял драповое пальто в ординаторской. Здесь тоже всё изменилось. Никаких продавленных диванов и расшатанных стульев — строгая, эргономичная мебель, новые шкафы для картотеки и даже новенький японский холодильник в углу, забитый дефицитными сыворотками.
Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянула Нина Васильевна. Старшая операционная сестра, обычно суровая и вечно уставшая от нехватки бинтов и необходимости часами кипятить многоразовые шприцы, сегодня выглядела помолодевшей лет на десять. На ней был не застиранный марлевый колпак, а одноразовая, идеально сидящая шапочка из тонкого импортного спанбонда.
— Альфонсо Исаевич, доброе утро, — ее голос, обычно строгий, сейчас звенел от тщательно сдерживаемого, почти благоговейного восторга. — Вы просили подготовить третью операционную для экстренного.
