операционной. Внизу, по расчищенному проспекту, ехали новые, чистые автобусы. Люди спешили по своим делам, даже не подозревая, что их уютный, безопасный мир держится на сделке, заключенной в подземельях.
Змиенко бросил окровавленные перчатки в стерилизатор. Он продал душу. Но дьявол, по крайней мере, обеспечил его безупречным рабочим местом. И с этим можно было жить.
Густые, синие зимние сумерки опустились на Псков с мягкой, почти кошачьей грацией. Ветер, еще днем обжигавший лица прохожих ледяной крошкой, к вечеру совершенно стих, оставив после себя лишь звенящую, кристальную морозную тишину. В свете новых, высоких уличных фонарей медленно, торжественно кружились крупные хлопья снега, укрывая перестроенный город безупречно чистым, сверкающим саваном.
Альфонсо шел по расчищенному тротуару Октябрьского проспекта, направляясь к областной библиотеке. Драповое пальто тяжело и привычно лежало на широких плечах, а каждый шаг отдавался сухим, ритмичным скрипом подметок по насту.
Змиенко не оглядывался. Впервые за долгие годы паранойя, въевшаяся в его спинной мозг, молчала. Внутренний радар хирурга, настроенный на выявление слежки, бездействовал, потому что в слежке больше не было нужды. Город был стерилен. Вдоль освещенных витрин не терлись подозрительные личности, в подворотнях не прятались тени. Псков превратился в гигантскую, охраняемую невидимым гарнизоном безопасную зону. И Альфонсо шел по этой зоне с властной, расслабленной уверенностью полноправного хозяина, прекрасно зная, чья именно невидимая армия обеспечивает ему этот покой.
Массивное, старинное здание библиотеки с высокими арочными окнами вынырнуло из снежной пелены, подобно монументальному кораблю. Раньше его фасад зиял трещинами, а из щелей рассохшихся рам дуло ледяным сквозняком. Теперь же строение излучало благородную, отреставрированную мощь. Виктор Крид не обделил своим леденящим вниманием и этот объект, прекрасно понимая, что именно здесь находится центр вселенной его лучшего скальпеля.
Ал поднялся по гранитным ступеням, очищенным от наледи до самого камня. Тяжелая дубовая дверь с отполированной до золотого блеска латунной ручкой поддалась плавно, на новых немецких доводчиках, отсекая морозный уличный воздух.
Врач переступил порог, и его мгновенно окутала густая, обволакивающая атмосфера абсолютного, вневременного покоя.
Библиотека больше не пахла сыростью, подвальной плесенью и мышами. Теперь здесь царил благородный, сухой и теплый аромат нагретого дерева, старого пергамента, книжной пыли и качественной типографской краски. Мощные, скрытые за декоративными решетками радиаторы парового отопления дышали ровным жаром, поддерживая идеальный микроклимат для хранения редких фондов.
Альфонсо сдал пальто в гардероб и неспешным, бесшумным шагом направился к читальным залам.
В это время суток посетителей уже не было. Лишь где-то на верхних ярусах приглушенно гудела система вентиляции. Змиенко прошел сквозь анфиладу высоких стеллажей красного дерева. Полки, еще недавно прогибавшиеся под тяжестью разрозненных томов, теперь были идеально выровнены и заполнены не только марксистско-ленинской литературой, но и редчайшими, роскошными изданиями в кожаных переплетах с золотым тиснением. Комитет щедро профинансировал пополнение архивов, превратив провинциальную библиотеку в настоящее хранилище знаний.
В самом конце длинного, уходящего в перспективу коридора, заставленного фолиантами, горел мягкий, изумрудный свет.
Ал остановился, опираясь плечом о торец стеллажа. Хирург замер, жадно, не отрывая взгляда, впитывая открывшуюся перед ним картину.
За массивным дубовым столом, освещенная классической настольной лампой с зеленым стеклянным абажуром, сидела София. Девушка была увлечена работой — она аккуратно, тонкими пальцами перебирала плотные картонные карточки каталога, сверяя их с толстым справочником. На ней была мягкая, пушистая ангоровая кофта цвета топленого молока, а на плечи была небрежно наброшена тонкая шаль. Волосы, как всегда, были собраны на затылке, но несколько темных, непокорных прядей выбились, падая на бледную, согретую теплом помещения шею.
Она выглядела поразительно, невероятно живой и защищенной. Под ее глазами больше не залегали тени от хронического недосыпания и холода в промерзшей квартире. Ее кожа светилась здоровьем. Она работала в идеальных условиях, окруженная книгами, которые любила больше всего на свете, в абсолютной, нерушимой безопасности.
Змиенко смотрел на нее, и в груди врача медленно, тяжело проворачивался раскаленный шип.
Он физически, каждой нервной клеткой ощущал этот невидимый, пуленепробиваемый купол, который Система возвела над ее головой. Крид выстроил для Софии Вавилонскую башню из комфорта и покоя. Куратор обложил ее ватой, согрел лучшим углем, осветил лучшими лампами. И Альфонсо, стоящий сейчас в тени стеллажей, поймал себя на чувстве, от которого у любого нормального человека зашевелились бы волосы на затылке.
Хирург чувствовал глубокую, искреннюю, пульсирующую благодарность к своему мучителю.
Дьявол оказался честен. Виктор Крид не просто взял Ала в рабство — он оплатил этот труд по самому высокому тарифу из возможных. Он дал Змию власть спасать жизни на свету в идеальной операционной и дал его женщине райские кущи. Осознание этой сделки больше не вызывало в Альфонсо ярости. Ярость перегорела, оставив после себя лишь гладкий, блестящий пепел покорности. Стокгольмский синдром завершил свою разрушительную работу, превратив цепи в роскошное ожерелье.
Змий сделал шаг вперед, выходя из тени. Ботинки бесшумно ступали по ковровой дорожке.
София вскинула голову. Ее коньячные глаза, на мгновение расширившиеся от неожиданности, тут же наполнились теплым, жидким золотом радости. Она отложила карточки и поднялась навстречу мужчине.
— Вы сегодня рано, Ал, — девушка шагнула к нему, и в следующее мгновение оказалась зажатой в кольце его сильных рук.
Альфонсо обнял ее крепко, собственнически, зарываясь лицом в пахнущие жасмином и сухой бумагой волосы. Он вдыхал этот запах, закрыв глаза, и чувствовал, как бешено колотится ее сердце под тонкой ангоровой шерстью.
— Я закончил обход быстрее, чем планировал, — бархатисто, низко ответил Змиенко. Хирург мягко отстранился, но не выпустил ее из объятий, скользя большими пальцами по ее скулам. — Не мог больше выносить общество гипсовых бюстов Пирогова. Мне срочно требовалась моя личная доза мировой литературы.
София тихо, счастливо рассмеялась. Этот смех, лишенный всякого напряжения, эхом отразился от высоких сводов читального зала. Она потянулась, поправляя воротник его пиджака, застегнутого на все пуговицы.
— Вы выглядите уставшим, Альфонсо Исаевич. Но… спокойным, — девушка внимательно заглянула в его фиалковые глаза. — Знаете, в последнее время от вас ушла эта страшная, натянутая пружина. Вы больше не вздрагиваете от резких звуков.
«Потому что я перестал сопротивляться, Соня», — мысленно ответил Ал, глядя на ее нежные губы. — «Потому что я позволил Системе проглотить нас обоих, и оказалось, что в брюхе у этого чудовища удивительно тепло и уютно».
— В санатории наладили график дежурств, — ложь слетела с губ легко, без малейшего внутреннего сопротивления. Ложь стала привычным, повседневным инструментом, таким же, как скальпель или кровоостанавливающий зажим. — У меня появилось больше времени на сон. И на вас.
