горло, но не принес ни тепла, ни забвения. В подземельях «Сектора-П» нервная система хирурга разучилась расслабляться.
— Знаешь, в чем проблема нашего оружия, Ал? — Крид поставил хрусталь на стол и подался вперед, сцепив длинные, ухоженные пальцы. В его блекло-голубых глазах зажегся огонек исследователя. — Оно слишком… человеческое. Мы создаем существ, способных пережить прямое попадание из гранатомета, но вооружаем наших ликвидаторов обычным свинцом и сталью. Это дисбаланс.
Куратор медленным, театральным жестом потянул за край бархатной салфетки, лежащей на столе. Ткань соскользнула, обнажив крупный, тяжелый револьвер с длинным стволом. Это был не табельный Макаров и не Стечкин.
Легендарный «Кольт Миротворец». Single Action Army. Потускневшая вороненая сталь, рукоять из слоновой кости. Оружие невероятной, брутальной убойной силы, способное пробить рельс.
Но взгляд Альфонсо приковал не антикварный револьвер. Рядом с барабаном, на зеленом сукне столика, лежала одна-единственная пуля.
Она была не медной и не свинцовой. Пуля имела странный, матовый темно-серый цвет, словно поглощающий свет лампы. От нее исходило ощущение неестественной, чудовищной плотности. Казалось, этот крошечный кусок металла весит столько же, сколько гиря.
— Советская металлургия способна творить настоящие чудеса, если закрыть ученых в правильном номерном НИИ на Урале, — голос Крида упал до доверительного полушепота. Куратор взял пулю двумя пальцами. — Сплав на основе изотопов осмия и вольфрама. Структура кристаллической решетки стабилизирована в условиях запредельного давления. Рабочее название — адамантий. Глупо, конечно, отдает дешевой западной фантастикой, но физикам виднее.
Виктор положил пулю на стол перед Змиенко. Она стукнула о дерево с глухим, свинцовым, абсолютно мертвым звуком.
— Этот металл не деформируется при ударе, — продолжил куратор. — Он пробивает танковую броню. Он проходит сквозь титановые импланты наших киборгов, как раскаленный нож сквозь масло. Но самое главное… он подавляет клеточную регенерацию. Рана, нанесенная этим сплавом, не закрывается. Она некротизирует. Это абсолютная смерть, Альфонсо. Для любого.
Крид взял «Миротворец». Раздался сухой, звонкий металлический щелчок — куратор откинул дверцу барабана. Он поднял адамантиевую пулю, плавно загнал ее в камору и крутанул барабан. Звук вращающегося цилиндра в идеальной тишине кабинета прозвучал как трещотка палача.
Виктор взвел тяжелый курок. Щелк. Револьвер был готов к бою.
Куратор Двадцать восьмого отдела медленно, рукоятью вперед, положил взведенный, заряженный адамантием «Кольт» на стол. Прямо под правую руку Змиенко. Дистанция — меньше метра. Идеальный выстрел в упор.
— Бери, — спокойно, глядя прямо в фиалковые глаза хирурга, произнес Крид. На его губах играла легкая, исследовательская полуулыбка. — Ты ведь об этом думаешь каждый раз, когда смотришь на меня, Ал? О том, как проломить мне череп или всадить пулю в сердце, чтобы остановить всё это. Я даю тебе инструмент. Абсолютное оружие. Попробуй.
Альфонсо не шелохнулся. Мужчина даже не опустил взгляд на лежащий в дюйме от его пальцев револьвер. Лицо Змиенко оставалось высеченным из камня. Ни один мускул не дрогнул.
Он молчал, потому что в его памяти прямо сейчас, затапливая сознание запахом сгоревшего пороха и свежей крови, всплыли события шестилетней давности. Москва. Подвал на Лубянке.
Тогда у него в руке был табельный ТТ. И он не колебался. Ал помнил, как спустил курок трижды, глядя прямо в эту ухмыляющуюся физиономию. Он помнил, как пули калибра 7.62 разорвали грудную клетку куратора, отбросив того на бетонную стену.
И он помнил то, что последовало за этим.
Виктор Крид не умер. Тело куратора забилось в жутких, конвульсивных спазмах. Костюм пропитался кровью, но прямо на глазах ошарашенного хирурга разорванные ткани начали сходиться. Плоть кипела, источая пар и жар. Организм Крида с омерзительным, чавкающим звуком выдавил смятые пули из грудины, и они со звоном упали на кафельный пол. Спустя сорок секунд куратор уже стоял на ногах. Он смеялся — безумным, клокочущим смехом, выплевывая кровавую пену на блестящие ботинки, пока его пробитые легкие зарастали розовым, свежим мясом.
Альфонсо знал правду. Крид не был человеком. Виктор Крид был первым, нулевым пациентом, самым совершенным монстром этой системы, чья регенерация нарушала законы физики. Стрелять в него из обычного оружия было так же бессмысленно, как пытаться зарезать океан.
Да, сейчас на столе лежал адамантий. Пуля, подавляющая регенерацию. Но Змий не верил в чудеса. Он верил в математику Двадцать восьмого отдела. Если Крид дает тебе заряженный пистолет, значит, в пистолете либо нет бойка, либо за этим столом сидит двойник из тех самых мясных кукол с подавленной волей, а настоящий куратор наблюдает за ним через скрытое зеркало.
Это был тест. Очередная жестокая игра демиурга, проверяющего крепость бархатного ошейника.
Алфонсо Змиенко медленно, не делая резких движений, поднял свой хрустальный рокс. Ледяные фиалковые глаза встретились с блекло-голубыми глазами монстра напротив. Врач сделал большой, ровный глоток обжигающего бурбона, проглатывая вместе с ним свою ярость, свою гордость и свою память.
Он поставил пустой бокал на стол, отодвинув дуло заряженного «Кольта» мизинцем ровно на один дюйм в сторону, чтобы освободить место для хрусталя.
— Налейте еще, Виктор, — абсолютно ровным, глухим голосом произнес Альфонсо, откидываясь на спинку кресла. — Этот американский сироп слишком слаб, чтобы запивать им вашу плохую театральщину. А мне через час нужно вскрывать грудину Третьему Объекту.
Улыбка медленно сошла с лица Крида. Куратор смотрел на своего лучшего хирурга с выражением искреннего, глубокого удовлетворения. Ошейник сидел идеально. Волкодав признал свое полное, безоговорочное поражение. Виктор аккуратно взял револьвер, открыл барабан и вытряхнул матовую, сверхтяжелую пулю себе на ладонь.
— Хороший мальчик, Ал, — негромко произнес куратор, потянувшись за бутылкой. — Очень хороший мальчик.
Мы заложили этот чудовищный факт: Крид бессмертен, и Ал это знает из личного опыта. Это объясняет глубину его смирения лучше любых слов.
Минус шестой ярус «Сектора-П» был местом, куда боялись спускаться даже закаленные оперативники из группы зачистки. Здесь не было привычного для больниц запаха хлорамина или кварца. Воздух в лабораториях протокола «Лазарь» был густым, влажным и тяжелым. Он пах так, словно в закрытом помещении одновременно варили мясной бульон, жгли автомобильные покрышки и распыляли сладковатый, тошнотворный цветочный нектар. Это был запах гиперметаболизма. Запах плоти, которая сходила с ума, делясь с чудовищной, неконтролируемой скоростью.
Альфонсо стоял у массивного, специально спроектированного операционного стола, который больше напоминал пыточный станок средневековой инквизиции. Обычная сталь здесь не годилась. Стол был отлит из тяжелого чугуна и намертво вмурован в бетонный пол.
На нем лежал Объект 14.
То, что когда-то было мужчиной крепкого телосложения, сейчас представляло собой пульсирующую, багрово-сизую биомассу, лишь отдаленно сохраняющую человеческие контуры. Подопытный был пристегнуть
