Читаем без скачивания Змий из 70 III - Сим Симович

Спустя минуту конвульсии прекратились. Бесформенный, дымящийся кусок биомассы, намертво скованный титаном, замер. Температура начала медленно падать. Писк монитора перешел в ровную, прямую, мертвую линию.

Альфонсо стянул с головы защитный щиток. По его бледному лицу катился тяжелый, холодный пот. Дыхание было прерывистым. Врач смотрел на дымящиеся останки, и в его потемневших фиалковых глазах не было ни ужаса, ни отвращения. В них горел холодный, расчетливый свет ученого, который только что нашел первую, крошечную трещину в фундаменте неприступной крепости.

Крида нельзя убить свинцом. Крида нельзя зарезать скальпелем.

Но Крида можно заставить сгнить заживо, если подобрать правильный генетический ключ.

Змий стянул окровавленные двойные перчатки, бросил их в металлический таз и развернулся к выходу из операционной. До конца смены оставалось еще пять часов, а в соседнем боксе своей очереди ждал Объект 15. Дорожная карта Генезиса требовала бесперебойной работы, и Альфонсо был готов выполнить план досрочно. Ради науки. Ради Софии. И ради того дня, когда он сможет предложить Виктору Криду бокал бурбона, в котором будет растворена идеальная, невидимая биологическая пуля.

Минус седьмой ярус «Сектора-П» разительно отличался от залитых кровью и потом операционных блоков. Здесь, в лаборатории прикладной биомеханики и вооружений, не было ни стонов, ни бьющихся в агонии подопытных, ни тошнотворного запаха разорванной плоти. Это было царство абсолютного, ледяного рацио, где правила бал суровая советская инженерная мысль, намертво спаянная с извращенным, гениальным биологическим расчетом.

Воздух в помещении оставался сухим и вымороженным. Пространство пахло оружейной смазкой, озоном от работающих осциллографов, канифолью и едким, режущим обоняние химическим духом растворителей. Вдоль бетонных стен, обшитых звукопоглощающими перфорированными панелями, тянулись бесконечные ряды массивных верстаков с токарными и фрезерными станками высочайшего класса точности. В самом центре зала, под слепящим светом промышленных ламп-пантографов, располагался тяжелый чертежный стол из мореного дуба.

Фигура Альфонсо замерла над развернутым ватманом. Поверх темной водолазки топорщился плотный брезентовый фартук, а переносицу сдавливали тяжелые защитные очки с боковыми шторками.

Комитету Двадцать восьмого отдела не требовалась атомная бомба. Массовое уничтожение оставалось уделом прямолинейных генералов из Министерства обороны, мыслящих категориями танковых клиньев и выжженных радиоактивных пустынь. Ведомству Виктора Крида был необходим хирургический скальпель — точечное, не оставляющее следов, абсолютно летальное оружие для ликвидаторов, вынужденных сталкиваться с существами, способными пережить автоматную очередь в упор.

Создание этой эстетики изощренной смерти легло на плечи лучшего врача Отдела.

Пальцы хирурга привычно сомкнулись на холодном металле тяжелого латунного штангенциркуля. Изящным, математически выверенным движением губки инструмента замерили диаметр выточенной из карбида вольфрама гильзы. Ровно девять миллиметров. Стандартный калибр, идеально подходящий для модифицированных пистолетов Макарова с интегрированными глушителями, стоящих на вооружении топтунов.

Однако содержимое этой гильзы не имело ничего общего с привычным свинцом.

Короткий путь до герметичного вытяжного шкафа сопровождался гулким эхом шагов по бетону. За толстым свинцовым стеклом, в специальных фторопластовых держателях, покоились плоды многодневных бессонных расчетов — осколочно-ферментативные боеприпасы, получившие в документации рабочее название «Некроз».

Обычная пуля убивает за счет гидродинамического удара и последующей кровопотери. Но для химер с минус четвертого яруса потеря крови являлась лишь временным дискомфортом. Спазмирование сосудов происходило за доли секунды, а гиперметаболизм мгновенно запускал синтез новых тканей. Смерть такого монстра требовала разрушения самой фундаментальной основы его клеток.

Змиенко спроектировал этот снаряд как микроскопический, безотказный шприц.

Оболочка отливалась из хрупкого, ломкого карболита, армированного медной сеткой для сохранения баллистических свойств в полете. Внутри же, в крошечной стеклянной капсуле, скрывался бинарный состав. Первая фаза представляла собой мощнейший антикоагулянт, полностью блокирующий свертываемость крови. Вторая фаза содержала тот самый чудовищный, доведенный до критической мутации ретровирус из лабораторий протокола «Лазарь», но генетически «вывернутый наизнанку». Если оригинал заставлял клетки делиться, то новый штамм провоцировал их стремительное, лавинообразное самоуничтожение, запуская процесс мгновенного, жидкого гниения.

Облачившись в плотные резиновые перчатки, врач извлек один патрон из держателя. Тяжесть концентрированной смерти легла в раскрытую ладонь.

Взгляд фиалковых глаз переместился на бронированную испытательную камеру, занимавшую дальнюю часть лаборатории. За тройным слоем бронестекла, на стальном поддоне, лежал кусок живой, пульсирующей биомассы — фрагмент мышечной ткани Объекта 14, щедро снабжаемый подогретым питательным раствором через систему пластиковых трубок. Ткань непрерывно сокращалась, демонстрируя пугающие чудеса жизнестойкости.

Смертоносный цилиндр скользнул в казенник специального баллистического ствола, намертво зажатого в тяжелых чугунных тисках. В закрытых помещениях лаборатории порох не использовался — выстрел производился за счет сжатого под колоссальным давлением азота.

Подойдя к пульту управления, скрытому за прозрачным пластиковым щитком, хирург проверил показатели.

— Давление в контуре — сто двадцать атмосфер. Цель зафиксирована, — сухая, механическая констатация факта растворилась в пустоте зала. В этой лаборатории присутствие ассистентов категорически исключалось. Чужое дыхание лишь нарушало стерильность мысли.

Пластиковый щиток откинулся со звонким щелчком, уступая путь пальцу, с силой вдавившему красную карболитовую кнопку.

Раздался хлесткий, сухой хлопок, похожий на звук лопнувшей гигантской струны. Свинцовое стекло испытательной камеры едва заметно завибрировало.

Лицо Змиенко мгновенно оказалось у окуляра мощного бинокулярного микроскопа, объектив которого был сфокусирован на биомассе.

Карболит пробил кусок мяса насквозь, разрушившись внутри от гидродинамического удара. Стеклянная капсула лопнула, высвобождая содержимое. На какую-то долю секунды визуальных изменений не последовало. Пульсирующая ткань продолжала сокращаться, выделяя густой, белесый фибрин в попытке затянуть крошечное входное отверстие.

А затем начался абсолютный, хтонический распад.

Вокруг пулевого канала мясо стремительно почернело. Эта чернота, подобно капле едких чернил в стакане воды, начала расползаться во все стороны с пугающей, неестественной скоростью. Клетки не просто умирали — клеточные мембраны лопались, растворяя сами себя. Густая, упругая мышечная ткань прямо под объективом микроскопа превращалась в смердящую, черную, пузырящуюся жижу. Сквозь толстое стекло камеры не проникали звуки, но спинной мозг врача безошибочно фиксировал беззвучный вопль распадающейся органики.

Спустя четырнадцать секунд от трехкилограммового куска неубиваемой плоти осталась лишь лужа едкой, дымящейся черной слизи, с шипением проедающей краску на стальном поддоне.

Никакая регенерация, никакой гиперметаболизм не способны были справиться с подобным поражением. «Некроз» пожирал саму концепцию биологической жизни.

Змиенко медленно отстранился от окуляра. Защитные очки со стуком легли на столешницу, а уставшие, покрасневшие глаза скрылись за ладонями, растирающими переносицу. В груди творца разгорался холодный, математический триумф.

Требования Комитета были выполнены. Идеальное средство ликвидации беглых химер существовало.

Однако сейчас, стоя перед лужей растворенной плоти, мысли Альфонсо были бесконечно далеки от вопросов безопасности секретных периметров Двадцать восьмого отдела. Взгляд неотрывно изучал дымящуюся слизь, а в голове, с неумолимой четкостью работающего метронома, отсчитывал ритм один-единственный вопрос: способен ли этот яд сожрать Виктора Крида? Куратор кичился адамантиевой пулей. Грубым, тяжеловесным