немецкие фильтры не справлялись со специфическим, мускусным запахом тысяч запертых в клетках тел. Здесь пахло мокрой шерстью, едкой щелочью дезинфекторов, страхом и звериной мочой.
Альфонсо Змиенко шагал по гулкому сетчатому полу коридора. На нем был застегнутый на все пуговицы черный хирургический костюм, а в нагрудном кармане, невидимой, но ощутимой свинцовой тяжестью лежал кинетический стилет, заряженный ампулой с «Некрозом». Время убивать бога еще не пришло. Пока куратор был жив, Змий продолжал выполнять функции главного механика этой подземной скотобойни.
Сегодня его вызвали не для того, чтобы собирать киборгов. В сухой телефонограмме значилось: «Внеплановая инспекция. Объект „Верность“. Отклонение от заданных паттернов поведения».
Врач подошел к гермодвери особого, усиленного изолятора. За толстым, пуленепробиваемым стеклом находился просторный вольер, обшитый листами матовой стали. На полу, вместо привычного бетонного покрытия, был ровным слоем рассыпан крупный, очищенный речной песок — для амортизации суставов тяжелых животных.
Внутри находилась химера.
Ал остановился, привычным, сканирующим взглядом оценивая габариты существа. Это был колоссальных размеров сибирский волкодав, весом никак не меньше девяноста килограммов. Густая, жесткая шерсть цвета темного пепла стояла на загривке дыбом. Но внешний вид животного был изуродован грубой, небрежной советской биоинженерией.
Вдоль всего позвоночника собаки тянулся широкий выбритый рубец, стянутый массивными титановыми скобами. Из-под кожи на затылке выпирали черные карболитовые коннекторы, к которым тянулись прозрачные пластиковые трубки, непрерывно подающие тяжелые иммунодепрессанты и питательный раствор прямо в цереброспинальную жидкость. Черепная коробка была искусственно расширена и закрыта металлическими пластинами — туда, в собачий мозг, грубые мясники из смежного московского НИИ вживили гиппокамп и лобные доли человека.
Сухие сводки гласили, что донором выступил умирающий от неоперабельной саркомы генерал-лейтенант танковых войск. Комитет жаждал получить совершенную служебную собаку: зверя, обладающего инстинктами волкодава и тактическим, аналитическим мышлением опытного офицера.
Охранник в тяжелом бронежилете молча отщелкнул магнитный замок.
— Осторожнее, Альфонсо Исаевич, — хрипло предупредил топтун, не снимая руки с кобуры. — Тварь не реагирует на электрошок. Сидит в углу уже двое суток, отказывается от пищи. Может броситься без предупреждения.
Ал не удостоил его ответом. Хирург толкнул тяжелую дверь и шагнул в вольер. Замок за его спиной лязгнул, отсекая путь к отступлению.
Змиенко замер в нескольких шагах от массивного зверя. Он ожидал чего угодно: утробного рычания, оскаленных клыков, безумного броска, свойственного всем жертвам подобных экспериментов, чья нервная система сгорала от несовместимости чужеродных тканей.
Но волкодав не пошевелился.
Огромный пес лежал на песке, тяжело, со свистом втягивая воздух измученными легкими. Услышав шаги, животное медленно, словно преодолевая чудовищную гравитацию, подняло массивную голову.
Альфонсо Змиенко, человек, который без содрогания распиливал грудные клетки мутантов и спаивал нервы Объекта «Сталь», почувствовал, как по его позвоночнику скользнул ледяной, парализующий холод.
Глаза волкодава не были звериными. В них не было желтой, мутной пелены хищника, не было ярости загнанного в угол волка. На хирурга смотрели абсолютно, кристально осмысленные, выцветшие от невыносимого страдания человеческие глаза. Взгляд этого существа был наполнен такой глубинной, осознанной скорбью и таким леденящим душу пониманием собственного уродства, что Ал физически ощутил тошноту, подкатившую к горлу.
Это была не собака с привитым интеллектом. Это был человек. Старый, уставший офицер, прошедший ад войны, которого после смерти вырвали из небытия и намертво заперли в смрадном, волосатом, ломящем от боли животном теле.
Хирург сделал медленный шаг вперед. Волкодав не оскалился. Вместо этого зверь издал глухой, булькающий звук, в котором угадывалась отчаянная, невозможная для собачьей гортани попытка человеческого стона.
Пес с трудом, лязгая титановыми скобами на позвоночнике, перенес вес на передние лапы. Он не попытался встать. Существо чуть подалось вперед и опустило тяжелую, когтистую лапу на ровный слой песка.
Ал замер, не веря собственным глазам.
Движения лапы не были хаотичным копанием. Зверь напряг мышцы плечевого пояса, борясь с неповоротливой собачьей анатомией. Коготь волкодава врезался в песок и медленно, с мучительной, дрожащей концентрацией вывел длинную вертикальную линию. Затем добавил полукруг.
Буква «Р».
Змиенко перестал дышать. В вольере повисла звенящая, мертвая тишина, прерываемая лишь сиплым дыханием химеры и сухим шорохом песка.
Зверь сделал паузу, тяжело опустив голову на вытянутые лапы, словно это простое движение сожгло все его силы. Из собачьей пасти на песок упала густая капля слюны. Затем он снова поднял лапу.
Буква «О».
Альфонсо смотрел на этот хтонический, немыслимый процесс, и его аналитический мозг, способный разложить на молекулы любую биологическую аномалию, отказывался принимать реальность. Комитет не просто пересадил память. Комитет перенес личность. Сознание, способное к абстрактному мышлению, орфографии и коммуникации, сейчас билось в агонии внутри чужого черепа, отчаянно пытаясь докричаться до внешнего мира сквозь немоту собачьей глотки.
Коготь химеры вычертил еще две буквы.
«Т».
«А».
Волкодав обессиленно рухнул на бок. Бока животного тяжело, судорожно вздымались. Титановые коннекторы на затылке зловеще блестели в свете люминесцентных ламп.
Змиенко опустился на одно колено прямо в песок, не обращая внимания на стерильность своего костюма. Врач посмотрел на четыре кривые, грубо выцарапанные когтем буквы.
РОТА.
Это был не бред животного. Это был рапорт. Военная идентификация. Человек внутри зверя пытался вспомнить, кто он есть, цепляясь за единственное, что не смог стереть рак и скальпели московских мясников — за свою воинскую принадлежность.
Ал медленно протянул руку. Длинные, чуткие пальцы хирурга осторожно, стараясь не задеть воспаленные швы, легли на жесткую, покрытую испариной шерсть на шее волкодава. Животное вздрогнуло, но не отстранилось. Химера прикрыла человеческие, выцветшие глаза, и из-под тяжелого, мохнатого века выкатилась крупная, прозрачная слеза, оставляя мокрую дорожку на серой шерсти.
В этот момент Альфонсо осознал две вещи с кристальной, пугающей ясностью.
Во-первых, эксперимент Виктора Крида увенчался абсолютным, чудовищным успехом.
Во-вторых, он, Альфонсо Змиенко, никогда и ни при каких обстоятельствах не позволит Комитету поставить это извращение на поток. Даже если для этого ему придется собственноручно убить этого ветерана во второй раз.
Альфонсо резким, не терпящим возражений жестом выслал охрану за пределы изолятора. Глухой лязг тяжелой гермодвери отсек их от остального бункера, оставив хирурга наедине с чудовищным, противоестественным триумфом советской биоинженерии.
Врач подкатил к вольеру массивную, скрипящую колесиками стойку электроэнцефалографа. Пальцы в тонких латексных перчатках бережно, стараясь не причинить лишней боли, коснулись черных карболитовых коннекторов, вживленных прямо в основание собачьего черепа. Обычное, не модифицированное животное немедленно зарычало бы от этого прикосновения, попыталось бы вырваться, оскалило клыки. Но Объект «Верность» лежал абсолютно неподвижно. Огромный зверь лишь тяжело, со свистом втягивал воздух, демонстрируя пугающе человеческое, стоическое терпение — терпение раненого солдата в прифронтовом госпитале, привыкшего к мучительным перевязкам.
Ал
