перещелкнули несколько тумблеров, искусственно задирая показатели внутричерепного давления в логах аппаратуры на последние пятнадцать минут. Он имитировал каскадный биологический сбой — стремительное отторжение чужеродных тканей, с которым не справились иммунодепрессанты.
Завтра утром московские мясники будут рвать на себе волосы, пытаясь понять, почему их гениальный паттерн разрушился. Виктор Крид будет в холодной, расчетливой ярости от потери ценного экземпляра. Но ни одна экспертиза, ни один биохимический анализ 1973 года не сможет доказать факт эвтаназии. Они найдут лишь признаки обширного инсульта, вызванного сенсорной перегрузкой.
Альфонсо Змиенко взял на свою душу страшный грех убийства. Но этот грех был легче пуха по сравнению с тем свинцовым ужасом, который ждал бы сотни людей, если бы проект Крида увенчался успехом.
Хирург поднялся с колен. Брюки его черного костюма были испачканы в песке и сукровице. Он посмотрел на бездыханную тушу гигантского зверя, лежащую в центре вольера. Когтистые лапы покоились на выцарапанных буквах, стирая их очертания.
Змиенко поднес правую руку к виску, отдавая короткую, сухую воинскую честь.
Врач развернулся и вышел из изолятора, с силой захлопнув за собой бронированную дверь. Глухой металлический лязг поставил окончательную, жирную точку в истории мыслящих химер. Проект был мертв.
Алфонсо шел по коридору минус третьего яруса, и его шаги звучали твердо и ритмично. Иллюзия покорности, в которую он так отчаянно пытался поверить в объятиях Софии, рассеялась как дым. Бархатный ошейник был сорван. В груди билось холодное, неумолимое сердце палача, который точно знал: он не сможет спасти всех узников этого бункера. Но он сможет отрубить голову бессмертному змею, который этот ад создал.
Рука хирурга машинально скользнула к нагрудному карману, нащупывая сквозь плотную ткань успокаивающую, холодную тяжесть стилета с некрозом. Время Бога Двадцать восьмого отдела неумолимо истекало.
Глава 12
Июльское утро тысяча девятьсот семьдесят третьего года ворвалось в Псков не робким, прозрачным светом, а густым, слепящим потоком расплавленного золота. Солнце заливало комнату сквозь распахнутые настежь створки окна, принося с собой запахи нагретой за ночь тополиной листвы, влажного после поливальных машин асфальта и той звенящей, беззаботной летней свободы, которая бывает только в провинциальных городах ранним воскресным утром.
Альфонсо открыл глаза.
Пробуждение хирурга, годами выдрессированного подрываться от малейшего шороха, от звука тормозящих у подъезда шин или от собственного сбитого дыхания после очередного кошмара, в это утро было иным. Змиенко вынырнул из глубокого, исцеляющего сна без единого вздрагивания. Пульс бился ровно, размеренно, как тяжелый маятник старинных напольных часов. Мышцы, обычно стянутые стальным корсетом постоянного, фонового ожидания удара, сейчас были расслаблены, налиты приятной, тяжелой истомой.
Он лежал на спине, заложив руки за голову, и смотрел на то, как в широком солнечном луче, наискосок пересекающем спальню, медленно, гипнотически танцуют крошечные пылинки.
Внутри него царила абсолютная, кристально чистая, пугающая в своем совершенстве тишина.
Страх исчез. Выгорел дотла, оставив после себя лишь холодный, расчетливый прагматизм хищника, который наконец-то нащупал сонную артерию своего врага. Там, в кармане пиджака, висящего на спинке стула, покоился вороненый кинетический стилет. Восемь кубиков абсолютного некроза. Жидкий распад, способный сожрать бессмертие Виктора Крида, превратив всемогущего куратора Двадцать восьмого отдела в дымящуюся лужу органической слизи.
Этот яд, созданный его собственными руками, стал для Альфонсо абсолютным антидотом от отчаяния. Парадокс человеческой психики заключался в том, что, обретя возможность убить своего мучителя, Змий парадоксальным образом получил возможность наслаждаться той самой золотой клеткой, которую мучитель для него выстроил. Ему больше не нужно было вздрагивать. Ему нужно было просто ждать. И пока этот математически идеальный момент для удара не наступит, он имел полное право пить эту иллюзорную, мирную жизнь большими глотками.
Ал повернул голову.
София спала рядом, разметавшись по прохладным, пахнущим лавандой простыням. Одеяло сползло на пол, обнажив тонкую линию ключиц и изящный изгиб плеча, тронутый первым легким летним загаром. Ее темные волосы разметались по белоснежной наволочке тяжелым, шелковым водопадом. Грудь медленно, безмятежно вздымалась.
Хирург смотрел на нее, и в его фиалковых глазах не было ни вины, ни того затравленного, волчьего отчаяния, которое так пугало дядю Яшу зимой. Была лишь густая, собственническая и бесконечно теплая нежность.
Он бесшумно, с грацией крупного кошачьего хищника, поднялся с постели. Натянул легкие полотняные брюки, набросил на широкие плечи простую светлую рубашку, не став застегивать верхние пуговицы, и вышел в прихожую.
Псков просыпался. Когда Змиенко вышел из подъезда, утренний воздух ударил в лицо восхитительной, режущей прохладой. Дворничиха тетя Шура, немолодая женщина в синем сатиновом халате, мерно, с сухим шорохом мела асфальт метлой из жестких прутьев. Где-то вдалеке прозвенел первый трамвай. Город, вылизанный до стерильного блеска всемогущей рукой Комитета, жил своей сытой, спокойной жизнью.
Ал направился к булочной на углу квартала. Он физически, кожей ощущал эту прогулку. Каждое движение мышц, каждый вдох полной грудью доставляли забытое, почти щенячье удовольствие.
Двери булочной были распахнуты настежь. Густой, плотный, одуряюще вкусный дух горячего дрожжевого теста, ванили и поджаристой муки выплывал на улицу, заставляя непроизвольно сглатывать слюну. Это был запах абсолютной, незыблемой нормальности. Запах мира, в котором не существует минус четвертого яруса, не существует вскрытых грудных клеток мутантов и волкодавов с человеческим мозгом.
Альфонсо купил еще горячий, обжигающий ладони «кирпичик» белого хлеба и пару рогаликов, щедро обсыпанных крупной солью. Продавщица, румяная девушка в накрахмаленном чепце, приветливо улыбнулась видному, красивому мужчине. Ал ответил ей легким, вежливым кивком — жестом уверенного в себе, счастливого человека.
Вернувшись в квартиру, он прошел на крошечную кухню. Положил обжигающий хлеб на деревянную разделочную доску. Включил газ под медной туркой, засыпав туда щедрую порцию того самого элитного колумбийского кофе, который Двадцать восьмой отдел бесперебойно поставлял своему лучшему скальпелю. Достал из холодильника пузатую стеклянную банку с домашним, рубиновым вишневым вареньем, сваренным Софией еще в прошлом месяце.
Нож с сухим, аппетитным хрустом взрезал золотистую, жесткую корочку хлеба, обнажив пористый, парящий мякиш. Алфонсо отрезал два толстых ломтя.
— Вы сегодня решили взять на себя обязанности шеф-повара, Ал? — раздался позади тихий, хрипловатый со сна голос.
Змиенко обернулся. София стояла в дверном проеме, кутаясь в его старую, фланелевую рубашку, которая была ей велика на несколько размеров. Девушка смешно щурилась от яркого солнечного света, заливающего кухню, и машинально поправляла растрепавшиеся волосы.
— Доброе утро, Софья, — бархатисто, с затаенной улыбкой произнес Змий, вытирая руки кухонным полотенцем. Он сделал шаг к ней и, обхватив ладонями ее теплое, заспанное лицо, оставил легкий поцелуй на кончике ее носа. — Я просто не мог позволить
