Аида, когда они уже одной ногой в Стиксе.
Альфонсо принял стакан с горячим чаем. Жидкость была цвета крепкого дегтя. Он сделал глоток — терпкий, горьковатый, обжигающий вкус чаги мгновенно перебил химический дух кабинета.
— Прометей плохо кончил, Леопольд Сергеевич, — тихо, с горькой, затаенной иронией отозвался Змиенко, глядя на то, как поднимается пар над стаканом. — Ему, если помните, орел печень клевал каждый день.
— Да, да, — старик тяжело вздохнул, усаживаясь в свое кресло и с наслаждением попивая чай из блюдца. — Но печень, коллега, регенерирует. Это вы, хирурги, знаете лучше всех. И орла можно пристрелить. Главное — это огонь, который Прометей дал людям. Вы даете им время. А время — это самый дефицитный ресурс в нашей вселенной.
Леопольд Сергеевич отставил блюдце, его взгляд сквозь толстые линзы стал серьезным и пронзительным.
— Я видел вашу сегодняшнюю операцию на холедохе, Ал. Ювелирно. Абсолютно ювелирно. Вы чините этот хрупкий биомеханический аппарат с такой легкостью, словно сами его сконструировали. Но скажите мне, Альфонсо Исаевич, как хирург философу… не страшно ли вам?
— Чего именно я должен бояться в операционной, Леопольд Сергеевич? — Ал поднял на старика пустой, фиалковый взгляд. Внутри хирурга медленно, но неумолимо разгорался ледяной, расчетливый огонь. Диспут начался. — Кровотечения? Анафилактического шока? Остановки сердца? Это технические проблемы, которые имеют технические решения.
— Нет, я не о технике, — патологоанатом покачал головой. Он достал из стола помятую пачку «Беломора» и, не спрашивая разрешения, прикурил папиросу. Сизый, едкий дым поплыл под низкий потолок, смешиваясь с запахом формалина. — Я о границах. Человеческое тело, Ал, при всей его сложности — это хрупкий, тленный сосуд. Природа, или Бог, если вам так удобнее, установила четкие рамки. Рождение, расцвет, увядание и смерть. Это идеальный цикл энтропии. Мы, врачи, призваны облегчать увядание, а не спорить с финалом.
Старик сделал глубокую затяжку, его изможденное лицо на секунду скрылось в облаке дыма.
— Но ваши хозяева там, в лесах за рекой… они ведь не просто лечат, верно? — в голосе Леопольда Сергеевича зазвучали сухие, нигилистические нотки. Патологоанатом слишком долго препарировал ткани, чтобы верить в официальные сказки про партийные санатории. — Они пытаются обмануть Природу. Распотрошить этот священный сосуд и пересобрать его заново, вытравив из него тленность. Создать монстров, которые не подчиняются законам энтропии.
Альфонсо молчал. Он смотрел на банку с заспиртованным сердцем на стеллаже.
Он вспомнил Объекта «Сталь». Вспомнил Объекта «Верность» — ветерана, которого он эвтаназировал, чтобы подарить право на тишину. И он вспомнил Виктора Крида, выплевывающего адамантиевую пулю на дубовый паркет под безумный смех регенерации.
Древнее проклятие Одина, которое куратор превратил в государственную доктрину биопанка.
— Обмануть Природу невозможно, Леопольд Сергеевич, — бархатный баритон хирурга прозвучал с той леденящей душу убежденностью, которая была немыслима для него еще полгода назад. Змий больше не защищался. Он атаковал идеологически. — Ее можно лишь на время заставить отступить. Любая биологическая система имеет предел прочности. Энтропию нельзя отменить, ее можно лишь аккумулировать в другой точке. Если что-то отказывается умирать естественным путем, значит, Природа создаст противоестественный способ уничтожить это.
— М-м-м, интересная мысль, коллега, — патологоанатом с уважением посмотрел на Змиенко, стряхивая пепел в жестяную банку из-под монпансье. — Вы мыслите как биохимик, а не как хирург. Вы правы. Несокрушимость — это тупиковая ветвь эволюции. Если нет смерти, нет и жизни. Нет движения, нет развития. Бессмертие — это застывшая, гниющая лужа, в которой размножаются самые чудовищные химеры.
Старик подался вперед, опираясь локтями о загроможденный стол.
— Я вижу таких химер каждый раз на секционном столе, Ал. Тела, которые пытались обмануть время химией или радиацией. Это невыносимое зрелище. Плоть, которая сходит с ума. Раковые опухоли, поглощающие здоровые органы. Ткани, которые разучились умирать, но разучились и жить. Это ад, Альфонсо Исаевич. Персональный ад для каждой клетки. И иногда… — Леопольд Сергеевич понизил голос до шепота, — иногда самое гуманное, что может сделать врач — это не спасти, а ускорить финал. Стать агентом энтропии. Принести смерть там, где жизнь превратилась в вечную пытку.
В кабинете повисла звенящая, мертвая тишина. Был слышен только монотонный писк кипятильника и отдаленный шум воды в трубах.
Альфонсо сидел неподвижно, глядя на свои руки. Те самые гениальные руки, которыми он сшивал нервы химер и которыми он вчера ввел смертельный коктейль в капельницу ветерана.
Слова старого патологоанатома ударили по его сознанию с силой обуха. Они стали идеальным, математически точным идеологическим фундаментом для его будущего убийства Виктора Крида.
Крид не был богом. Крид был ошибкой Природы. Бессмертным, гниющим болотом, в котором зарождались монстры. Проклятие Одина, которое он носил в себе пять тысяч лет, было не даром, оно было чудовищной аномалией, нарушающей идеальный баланс энтропии. Куратор Двадцать восьмого отдела был раковой опухолью на теле вселенной, которая пожирала жизни Софии, дяди Яши, отца, ветерана, Пскова…
Уничтожить Крида — это не убийство. Это не предательство Клятвы Гиппократа. Это акт высшей гуманности. Акт восстановления нарушенного баланса Природы. Змий должен был стать тем самым орлом, который не просто клюет печень Прометея, а который приносит ему абсолютную, вечную, милосердную смерть. Смерть, которую бог бункера так страстно желал и так чудовищно боялся.
Альфонсо медленно допил терпкий, горький чай. Полынная горечь чаги на языке теперь казалась ему вкусом священного причастия.
— Вы абсолютно правы, Леопольд Сергеевич, — хирург поднялся со стула, возвышаясь над загроможденным кабинетом темной, монолитной фигурой. Его голос прозвучал с пугающим металлическим лязгом. В фиалковых глазах Змия вспыхнуло ровное, хищное и бесконечно спокойное пламя. — Жизнь — это право на смерть. И если кто-то лишает людей этого права, превращая их в вечных Объектов… значит, этот кто-то должен быть стерт из уравнения энтропии.
Старый патологоанатом посмотрел на своего коллегу сквозь толстые линзы очков. Взгляд старика был тяжелым, пронзительным и абсолютно ясным. Он не знал, кого именно Змиенко имеет в виду, но он понимал, что приговор вынесен.
Леопольд Сергеевич медленно кивнул, туша окурок папиросы.
— Ваша правда, Альфонсо Исаевич. Ваша правда. Только помните… — старик на секунду замялся, — помните, что агент энтропии часто сгорает в том же пламени, которое он приносит. Прометей, знаете ли, плохо кончил.
— Я помню, Леопольд Сергеевич, — Змий коротко, сухо поклонился и направился к выходу из кабинета. — Я помню. Но орла можно пристрелить.
Альфонсо вышел из душного морга и начал подъем по скрипучей лестнице. С каждым
