пассажира в этом поезде, списав всё на массовую катастрофу?»
Альфонсо выпрямился. Бедренная артерия пульсировала ровно, шов держал давление. Дренаж Бюлау в грудной клетке исправно отводил скопившийся воздух.
— Эта стабильна. Ушивайте апоневроз и кожу, Нина Васильевна, — глухо приказал врач, сбрасывая окровавленные перчатки и требуя новую пару. — Кац, переводите ее в реанимацию. Что там у нас следующее?
— Мужчина, множественные проникающие осколочные брюшной полости. Разрыв печени, — доложила вбежавшая медсестра.
— На стол его. Живо.
Мясорубка продолжалась. Змиенко переходил от одного стола к другому, вскрывая животы, ампутируя раздробленные конечности, вытаскивая куски искореженного металла из человеческого мяса. Больница превратилась во фронтовой госпиталь.
И среди этого кровавого ада, под крики раненых и лязг хирургической стали, Альфонсо чувствовал пугающую, абсолютную правоту своего решения. Хрупкость человеческого тела была абсолютной. Один заряд тротила мог превратить десятки жизней в кровавую кашу. И бог, который допускает это — или, что еще страшнее, организует это ради своих многоходовок, — должен быть уничтожен. Вольфрамовый стилет, ожидающий своего часа, был не просто орудием мести. Он был инструментом высшей справедливости.
Четырнадцать часов непрерывного, изматывающего кровавого конвейера перемололи время в густую, липкую субстанцию. Операционные залы Псковской областной больницы напоминали декорации к фильму о фронтовом госпитале: кафельные полы были щедро залиты бурой, сворачивающейся кровью, металлические тазы доверху переполнены пропитанными насквозь марлевыми тампонами, осколками покореженного вагонного железа и иссеченной мертвой плотью.
Стерильность давно капитулировала перед первобытным хаосом массовой травмы. Воздух стал тяжелым, спертым, пропитанным едким запахом пота, страха, камфоры и хлорамина.
Альфонсо стоял у глубокой фаянсовой раковины в предоперационной. Хирург тяжело, опираясь сведенными судорогой руками о холодный край раковины, смотрел, как тугая струя воды смывает с его предплечий розовую мыльную пену. Вода, уходящая в слив, всё еще сохраняла ржавый, железистый оттенок. Спина горела так, словно под лопатки вбили раскаленные гвозди, а в висках монотонно, глухо стучал пульс.
На кушетке в углу, уронив голову на грудь и тихо, со свистом посапывая, провалился в тяжелое забытье Игорь Олегович Кац. Анестезиолог просто отключился от физического истощения, не успев даже стянуть перепачканную кровью зеленую робу. Нина Васильевна, бледная как мел, с трясущимися руками, механически, словно заведенная кукла, пересчитывала затупившиеся скальпели и зажимы, готовя их к автоклавированию.
Врач закрыл кран локтем и прижался горячим лбом к прохладному кафелю стены. Он вытащил с того света девятнадцать человек. Ампутировал, сшивал, дренировал, вырезал. Его гений работал на пределе биологических возможностей человеческого организма.
Внезапно глухую, вымотанную тишину этажа разорвал резкий, чеканящий звук множества шагов по коридорному линолеуму. Это была не суетливая беготня санитаров. Так ходили люди, привыкшие носить тяжелую обувь и не привыкшие спрашивать разрешения.
Дверь в предоперационную распахнулась.
Альфонсо медленно, свинцово-тяжело повернул голову. Сонный Кац дернулся на кушетке, инстинктивно вскакивая на ноги.
В проеме стояли трое. Одинаковые серые костюмы безупречного кроя, серые плащи, несмотря на августовскую духоту, и абсолютно непроницаемые, стертые лица, лишенные малейших признаков эмоций. «Топтуны». Внутренняя безопасность Двадцать восьмого отдела. Инфернальная стража Виктора Крида поднялась на поверхность.
Один из них, мужчина с холодными, водянистыми глазами и тонким шрамом, пересекающим левую бровь, шагнул вперед. Он не стал утруждать себя предъявлением удостоверения. В перестроенном Пскове эти люди были законом, судом и палачами в одном лице.
— Альфонсо Исаевич, — голос человека в сером прозвучал сухо, без малейших интонаций, словно зачитывал протокол. — Отделение переходит под контроль государственной безопасности. Больница блокирована. Никто из персонала не покидает периметр без особого распоряжения.
Ал медленно выпрямился, вытирая мокрые руки вафельным полотенцем. Взгляд фиалковых глаз хирурга, секунду назад мутный от нечеловеческой усталости, мгновенно сфокусировался, обретая бритвенную остроту.
— Моя реанимация забита тяжелыми пациентами, — бархатный баритон хирурга лязгнул холодным металлом. — У меня люди на ИВЛ. Мне плевать на ваше оцепление, если мне не подвезут донорскую кровь из центра крови через час.
— Кровь уже разгружают на заднем дворе, — бесстрастно отрезал чекист. — Меня интересует другое. Списки поступивших. И в первую очередь — пассажиры четвертого купейного вагона. Все выжившие и все неопознанные фрагменты тел. Мы забираем их.
Внутри Альфонсо что-то с глухим, страшным щелчком встало на свои места. Шестеренки чудовищной логики сошлись.
Четвертый купейный вагон. Точка эпицентра.
— Вы забираете пациентов раннего послеоперационного периода? — с расстановкой, искусственно понижая голос, чтобы скрыть закипающую ярость, произнес хирург. — Транспортировка убьет их с вероятностью в девяносто процентов. У них нестабильная гемодинамика.
— Это не медицинский вопрос, доктор, — офицер госбезопасности сделал неуловимое, жесткое движение подбородком, и двое его подчиненных молча двинулись по коридору в сторону реанимационных палат. — Это вопрос государственной важности. Пассажиры четвертого вагона подлежат немедленной изоляции на закрытом объекте. Нам нужны истории болезней и доступ к секционным столам морга.
Кац, побледневший еще сильнее, открыл было рот, чтобы возмутиться, но Ал резко, не глядя на анестезиолога, выбросил руку в сторону, приказывая ему молчать. Спорить с этой машиной сейчас было равносильно самоубийству.
Алфонсо смотрел в пустые глаза офицера и видел за ними холодную, абсолютную математику Виктора Крида.
Теракт не был случайностью. И он не был акцией устрашения от мифического подполья.
Комитету нужен был один человек. Один-единственный пассажир, ехавший в четвертом вагоне скорого поезда «Ленинград — Рига». Кто это был? Сбежавший ученый-перебежчик? Иностранный резидент, перевозящий чертежи? Курьер с образцами вирусов? Это не имело значения.
Значение имел метод. Чтобы ликвидировать или гарантированно перехватить одну цель, не привлекая внимания к узконаправленной операции, бессмертный демиург бункера просто пустил под откос весь состав. Триста случайных, ни в чем не повинных людей. Женщины, разорванные в клочья шрапнелью. Дети с выбитыми глазами. Мужчины, истекающие кровью на хирургических столах.
Крид взорвал поезд, перегрузил городскую больницу, заставил гениального хирурга четырнадцать часов купаться в крови, и всё это ради того, чтобы в суматохе массовой катастрофы тихо и бесследно изъять нужные тела под предлогом «государственной безопасности».
Это была эстетика абсолютного, циничного зла. Бог «Сектора-П» не считался с человеческим ресурсом. Для него эти люди были просто белым шумом, статистической погрешностью в грандиозных расчетах.
— Нина Васильевна, — голос Ала прозвучал неестественно ровно, словно он говорил из-под толщи льда. — Проводите товарищей. Выдайте им карты выживших из четвертого вагона. Игорь Олегович, обеспечьте им доступ в реанимацию. Не препятствуйте транспортировке.
Кац с ужасом посмотрел на своего руководителя, но, встретив ледяной, не терпящий возражений взгляд фиалковых глаз, покорно кивнул и, ссутулившись, побрел вслед за людьми в серых плащах.
Оставшись один в
