Ни единого шрама. Божество Двадцать восьмого отдела выглядело свежим и отстраненно-спокойным, словно покушение с использованием абсолютного яда было не более чем досадной заминкой в расписании, мелким техническим сбоем, который уже устранили.
— Объект Семнадцать готов к интеграции нейрошунта, Ал, — ровным, лишенным какого-либо торжества голосом произнес Крид, даже не повернув головы к вошедшему хирургу. — Московская группа не справилась со стабилизацией спинного мозга. Придется переделывать.
Куратор не насмехался. Не читал нотаций. Не напоминал о луже черной слизи на дубовом паркете. Бессмертному демиургу не было нужды утверждать свое превосходство над сломанным инструментом — сам факт того, что Альфонсо покорно спустился в бункер и надел хирургический костюм, был абсолютной, безоговорочной капитуляцией. Мятежный зверь был сломлен не болью или угрозами, а демонстрацией фундаментальной невозможности победы.
— Я ознакомился с картой, — глухо отозвался Змиенко.
Голос врача прозвучал сухо, как треск рвущегося пергамента. Никаких эмоций. Никакого вызова.
Хирург прошел к раковине. Тщательно, методично вымыл руки жесткой щеткой, стирая с кожи малейшие следы поверхностного мира. Облачился в стерильный халат и натянул латексные перчатки.
На операционном столе, намертво стянутый широкими кожаными ремнями, лежал изуродованный мутант — бугристая груда гипертрофированных мышц с вживленными в позвоночник титановыми пластинами. Существо хрипело сквозь гофрированную трубку наркозного аппарата.
Ал взял скальпель. Лезвие холодно блеснуло в свете бестеневой лампы.
Раньше, разрезая подобную плоть, хирург испытывал брезгливость, профессиональный азарт или глухую, обжигающую ненависть к Системе. Иногда он чувствовал мстительное удовлетворение от того, что саботирует процесс. Сейчас внутри него стояла звенящая, идеальная пустота. Он сделал первый, математически ровный разрез вдоль искривленного позвоночника Объекта. Кровь хлынула на зеленые простыни, но Альфонсо даже не моргнул.
Он работал с маниакальным, машинным упорством. Развести края раны. Коагулировать пульсирующие сосуды. Иссечь некротизированную ткань. Установить шунт, интегрируя холодный металл в живые нервные узлы. Затянуть швы. Его гениальные пальцы порхали над вскрытой плотью быстрее, чем когда-либо, навсегда избавленные от гири человеческих сомнений или моральных терзаний.
Для него эта биомасса больше ничем не отличалась от запчастей в гараже.
Виктор Крид молча наблюдал за процессом сквозь толстое стекло изолятора. В холодных, выцветших глазах куратора читалось глубокое, прагматичное удовлетворение. Опыт тысячелетий доказывал: инструмент, полностью лишенный надежды, работает безупречно. Ему больше не мешают мечты о бунте или иллюзии о спасении. Энтропия, на которую так уповал гениальный врач, сожрала не бессмертного бога — она выжгла дотла душу самого палача, оставив лишь безукоризненный биомеханический механизм в оболочке из плоти.
Закончив сложнейшую операцию, Альфонсо отбросил скальпель в металлический лоток. Инструмент лязгнул с сухим, мертвым звуком, эхом разнесшимся по лаборатории. Змиенко не посмотрел на куратора. Он просто отвернулся от стола, застыв в ожидании следующей вводной. Механика пустоты работала безотказно.
Квартира на четвертом этаже пахла тушеным мясом, розмарином и горячей пылью от только что включенных чугунных батарей. София стояла у кухонного стола, механически перебирая пальцами край льняной скатерти. На плите тихо, уютно булькал соус, но этот домашний, теплый звук разбивался вдребезги о звенящую, тяжелую тишину, заполнившую комнаты.
В замке сухо щелкнул ключ.
Девушка вздрогнула, инстинктивно подавшись вперед, в коридор.
Альфонсо переступил порог. Он аккуратно, движением, выверенным до миллиметра, снял влажное от осенней измороси драповое пальто и повесил его на крючок. Поправил воротник. Поставил ботинки строго параллельно друг другу.
— Добрый вечер, Софья, — его бархатный баритон прозвучал идеально ровно. Ни усталости, ни раздражения, ни радости. Просто акустическая волна, сотрясающая воздух.
Он не подошел к ней. Не притянул к себе, утыкаясь носом в макушку, как делал это раньше, чтобы вдохнуть запах ее волос после смены. Змиенко просто направился в ванную, чтобы смыть с рук уличную грязь.
София почувствовала, как горло стягивает жесткий, болезненный спазм. Она пошла за ним, остановившись в дверном проеме. Вода с шумом хлестала из крана. Алфонсо методично, с пугающей хирургической тщательностью намыливал каждый палец, глядя прямо перед собой в кафельную стену.
— Ал… — голос девушки дрогнул, сорвавшись на сиплый полушепот. — Ужин готов. Ты сегодня снова задержался. В больнице был тяжелый случай?
Хирург закрыл воду. Взял сухое полотенце.
— Обычная рутина. Три плановые резекции, две грыжи. Ничего экстраординарного, — он промокнул руки и повернулся к ней. Взгляд его фиалковых глаз скользнул по лицу Софии, но не задержался на нем, словно она была лишь частью интерьера. Прозрачной преградой на пути в кухню.
— Почему ты врешь мне? — слова вырвались у нее сами, резкие, отчаянные, пропитанные накопившейся за эти недели горечью.
Змиенко остановился. Его лицо оставалось совершенно непроницаемым. Ни один мускул на скулах не дрогнул, зрачки не расширились.
— Я не лгу, Софья. Мои хирургические отчеты задокументированы, — ответил он с той убийственной, стерильной вежливостью, с которой психиатр разговаривает с буйным пациентом.
Она шагнула к нему, вплотную, почти ударившись грудью о его твердый, затянутый в темную ткань пиджака торс. Тонкие, дрожащие руки Софии легли на его лацканы. Под тканью билось сильное, ровное сердце, но от самого мужчины веяло таким могильным, абсолютным холодом, что девушке захотелось отдернуть ладони.
— Ал, пожалуйста… — она заглянула в его глаза, пытаясь найти там хоть проблеск того человека, который смеялся с ней под летним ливнем всего пару месяцев назад. — Посмотри на меня. По-настоящему посмотри! Что они с тобой сделали? Ты приходишь сюда каждый вечер, ты ешь, ты спишь рядом со мной, но тебя здесь нет! Ты умер, Ал. Ты приносишь в этот дом пустоту, от которой мне нечем дышать.
Она ждала чего угодно. Гнева. Слез. Того самого затравленного, волчьего оскала, который пугал ее зимой, но который хотя бы доказывал, что он живой и ему больно.
Вместо этого Альфонсо медленно, мягко, но с непреодолимой физической силой оторвал ее руки от своей груди. Его пальцы были сухими и холодными.
— У тебя тахикардия, Соня, — констатировал хирург, сканируя ее покрасневшее лицо, расширенные зрачки и прерывистое дыхание. — И тремор рук. Выработка кортизола повышена. Тебе нужно принять легкое седативное и лечь спать. Избыточная эмоциональность деструктивно влияет на нервную систему.
София отшатнулась, словно он ударил ее наотмашь.
Она смотрела на блестящего, гениального врача, и до нее с пугающей, кристальной ясностью дошло: ледяная стена, которую он воздвиг, не была защитным механизмом. Стены защищают то, что внутри. А внутри Альфонсо Змиенко больше ничего не было. Ни страха, ни любви, ни надежды. Осталась лишь безупречная, безотказная биомеханика, способная резать плоть и поддерживать иллюзию социального взаимодействия.
Виктор Крид оказался
