больше, чем крики мутантов в подземельях, о которых она лишь догадывалась.
Она коснулась пальцами холодной ткани его подушки.
Слезы, которые она сдерживала последние недели, наконец прорвали плотину. Они покатились по бледным щекам — горячие, горькие, обжигающие, оставляя влажные следы на вороте ее шерстяного свитера. Соня уткнулась лицом в ладони, содрогаясь от беззвучных, душащих рыданий.
Она боролась. Боже, как отчаянно она боролась за него. Она готова была делить с ним страх, готова была прятаться от всесильного Комитета, готова была стать его единственным якорем в этом аду. Она любила того сломленного, измученного, но яростного человека, который целовал ее под летним ливнем, отгородив от всего мира своим пиджаком.
Но тот человек не просто умер. Он добровольно сдался.
София вдруг с кристальной, беспощадной ясностью осознала самую страшную истину: любовь бессильна перед пустотой. Можно вылечить раны. Можно согреть замерзшего. Можно спрятать затравленного. Но невозможно спасти того, кто позволил выпотрошить свою душу и заменить ее безупречным часовым механизмом.
Когда Ал обнимал ее теперь, она чувствовала лишь механическое сжатие мышц. Его слова были акустическими волнами, лишенными смысла. Его поцелуи напоминали прикосновение хирургической стали. Энтропия, о которой он когда-то философствовал с таким жаром, больше не была просто словом. Она стала черной дырой внутри него, и горизонт событий этой дыры уже коснулся ее самой. Если она останется — этот ледяной распад поглотит и ее рассудок. Она разучится дышать, заразившись его смертью.
София резко, с силой вытерла слезы тыльной стороной ладони. Больше никакой слабости. Инстинкт самосохранения, первобытная жажда жизни требовали бежать из этого склепа.
Она не стала брать дорогие вещи, импортные духи или украшения — всё то, чем всемогущий куратор щедро оплачивал гениальность своего лучшего скальпеля. Эти вещи были куплены на кровавые деньги, они были частью ошейника. Соня взяла лишь несколько простых платьев, пару книг и старый шерстяной плед.
Щелкнули тугие металлические замки чемодана. Звук прозвучал в мертвой тишине квартиры как выстрел. Как звук гильотины, обрубающей последнюю нить.
Девушка поднялась. Она прошла на кухню, включила тусклую лампу над столом. Достала из ящика тетрадный лист и перьевую ручку. Чернила ложились на бумагу неровно, буквы прыгали, выдавая дрожь пальцев, но слова лились из самого разорванного сердца, превращаясь в приговор.
Она писала о том, что не может дышать в этом абсолютном нуле. О том, что его внутренняя энтропия оказалась страшнее любого КГБ. О том, что уходит, чтобы остаться живой.
Аккуратно оставила записку на самом центре стола, придавив ее его любимой медной туркой. Рядом, с тихим металлическим звоном, легли ключи от квартиры.
Она надела пальто, подхватила тяжелый фибровый чемодан и подошла к входной двери. В последний раз ее коньячные глаза обвели темную прихожую. Здесь больше не было призраков их счастья. Здесь осталась лишь идеальная, пугающая чистота операционной.
София толкнула дверь, шагнув в гулкую, холодную пустоту подъезда. Замок защелкнулся за ее спиной, навсегда отсекая ее от человека, который предпочел стать безупречной машиной в руках дьявола.
Утро мучительно медленно вползало в Псков, размазывая по оконным стеклам грязный, свинцовый рассвет. Шел мелкий, колючий дождь, от которого стыли руки и ломило затылок.
Шаги по истертым ступеням четвертого этажа отдавались тяжелым, глухим эхом. Четырнадцать часов на минус шестом ярусе выжали из хирурга все соки. Под глазами залегли глубокие, фиолетовые тени, а во рту стоял мерзкий, металлический привкус желчи и переутомления. Хотелось лишь одного — закрыть за собой дверь, уткнуться лицом в пахнущие лавандой и жасмином волосы Софии и провалиться в черный сон без сновидений. Сон, где не существует Виктора Крида, скальпелей и разорванной плоти.
Ключ сухо, с металлическим лязгом вошел в скважину. Два оборота.
Дверь поддалась, впуская хозяина в прихожую. И сразу же, еще до того как упало снятое пальто, Змиенко замер. Воздух оказался чужим. Выстывшим, затхлым, лишенным того неуловимого, теплого аромата жилого дома, который создается дыханием родного человека. В квартире стояла прогорклая, звенящая тишина.
— Соня?
Голос дрогнул, прозвучав хрипло и жалко в пустом коридоре. Никто не ответил.
Мокрое пальто соскользнуло мимо крючка и с тяжелым стуком рухнуло на пол. Тяжелая драповая ткань так и осталась лежать на досках. Сбросив ботинки прямо на ходу, Альфонсо бросился в спальню.
Кровать встретила идеальной, безжизненной гладкостью заправленного покрывала. Взгляд мгновенно метнулся к шкафу. Дверца приоткрыта. Там, где еще вчера висели легкие ситцевые платья и строгие блузки, теперь зияла пугающая, темная брешь. На тумбочке отсутствовал знакомый черепаховый гребень.
В груди что-то с треском оборвалось. Словно натянутая до предела гитарная струна лопнула с оглушительным, хлестким звоном, полоснув по самым оголенным нервам.
Следующей стала кухня.
На обеденном столе, прямо по центру, белел тетрадный лист в клеточку, придавленный медной туркой. Рядом, тускло поблескивая в сером свете из окна, сиротливо лежала связка ключей.
Пальцы, привыкшие с ювелирной точностью сшивать разорванные сосуды, сейчас дрожали так мелко и бесконтрольно, что отодвинуть турку удалось не с первого раза. Исписанный листок оказался в руках. Знакомый, округлый почерк Софии прыгал. Бумага в нескольких местах пошла волнами, размыв синие чернила — следы от упавших слез.
'Ал. Ты говорил мне, что энтропия — это мера необратимого рассеивания энергии. Мера хаоса. Я пыталась понять эти твои философские формулы, но для меня энтропия оказалась просто холодом. Абсолютным нулем, в котором замерзает всё живое.
Я пыталась согреть тебя. Господи, как я пыталась. Я готова была делить любой страх, прятаться от всего света в этих стенах, лишь бы возвращать тебя к жизни. Но нельзя дышать в вакууме. Система выпотрошила твою душу, а ты позволил этому случиться. Ты приносишь в этот дом пустоту, которая пожирает нас обоих.
Я ухожу, Ал. Ухожу, пока этот ледяной распад не свел меня с ума. Прости меня за слабость, но я хочу жить. Даже если моя жизнь будет полна страха и неизвестности, она лучше, чем та безупречная, стерильная безопасность в склепе, которую ты предлагаешь. Ты защитил меня от них, но кто защитит меня от тебя?
Не ищи меня. Твоя Соня'.
Чтение оборвалось вместе с кислородом.
Попытка сделать вдох обернулась жестоким, первобытным спазмом, сдавившим горло так, что из груди вырвался лишь жалкий, прерывистый сип. Опора ушла из-под ног. Мужчина тяжело рухнул на табурет, сжимая в подрагивающих ладонях пропитанный слезами листок.
Маска ледяного, безупречного палача, так старательно выстраиваемая для защиты от Крида, разлетелась вдребезги, вонзаясь осколками прямо в живое, кровоточащее сердце.
Все жертвы были принесены ради нее. Добровольно надетый ошейник, выкованный вольфрамовый стилет, поход
