class="p1">—
«Время — это река, стремительный поток событий», — тихо произнес бессмертный, декламируя слова древнего императора так, словно слышал их из первоисточника. —
«Лишь только нечто появилось, как оно уже проносится мимо, и на его место приносят другое, чтобы тотчас же унести и его».
Куратор усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что она могла бы отравить целое море.
— Марк Аврелий был оптимистом, Ал. Он верил, что эта река способна унести всё. Очистить русло. Но он ошибся. Река времени только омывает меня, не в силах сдвинуть этот проклятый камень с места.
Крид медленно повернул голову и посмотрел на уничтоженного, сломленного окончательно Змиенко.
— Подними свой скальпель, мой гениальный друг. Эксперимент не удался. Завтра вернемся к работе. У нас еще много дел на минус шестом ярусе.
План Альфонсо рухнул перед лицом истинного бессмертия, окончательно замкнув круг его рабства.
Глава 14
Сентябрь ворвался в Псков холодными, косыми дождями, смывая с улиц остатки летнего легкомыслия и загоняя горожан под серые своды зонтов. Деревья за окнами ординаторской стремительно теряли листву, обнажая черные, графичные ветви на фоне свинцового неба.
Для Альфонсо Змиенко смена сезонов не имела ни малейшего значения. Внутренний календарь хирурга навсегда остановился в той секунде, когда разорванное пулей из адамантия и растворенное «Некрозом» сердце бессмертного куратора забилось вновь на дубовом паркете.
Алфонсо был мертв. Физиологически его организм продолжал функционировать: легкие перекачивали кислород, сердце гнало кровь, а гениальные пальцы сжимали хирургические инструменты. Но та искра, та яростная, мятежная человечность, которая заставляла его бороться, ненавидеть и искать выход, погасла. Законы Природы, на которые он так уповал в споре с Леопольдом Сергеевичем, оказались бессильны перед проклятием Одина.
Выхода не существовало. Клетка была абсолютной.
И чтобы выжить в этом понимании, психика хирурга возвела идеальный, непроницаемый саркофаг. На свету, в белых коридорах областной клинической больницы, Альфонсо надевал маску. Маску настолько безупречную, блестящую и живую, что никто не мог разглядеть за ней гниющую пустоту.
Двери второй операционной распахнулись. Змиенко шагнул к столу, на ходу вскидывая вымытые руки, чтобы Нина Васильевна натянула на них стерильные перчатки.
На столе лежал молодой парень с острым, осложненным аппендицитом. Рядом, у изголовья, привычно колдовал Игорь Олегович Кац, настраивая подачу газовой смеси.
— Альфонсо Исаевич, — голос Каца прозвучал из-под маски с привычной саркастичной ленцой. — Я дико извиняюсь, но этот юноша умудрился наесться зеленых яблок прямо перед перитонитом. Если вы сейчас вскроете ему брюшину и оттуда брызнет сидр, я требую свою долю.
Глаза Змиенко, обрамленные марлевой маской, весело, искристо прищурились.
— Игорь Олегович, ваш гастрономический интерес к моим пациентам начинает пугать операционную сестру, — голос Ала, бархатистый и густой, заполнил помещение. В нем слышалась легкая, изящная насмешка. — К тому же, советская медицина не одобряет употребление несертифицированного алкоголя на рабочем месте. Скальпель.
Нина Васильевна вложила инструмент в его руку. Алфонсо сделал быстрый, идеальный разрез по Мак-Бурнею.
— Отсос. И дайте мне зажим Кохера, — скомандовал он, погружаясь в рану. — А вы, Игорь Олегович, лучше следите за мониторами. Я слышал, на прошлой неделе вы так засмотрелись на новую практикантку из медучилища, что чуть не пропустили экстрасистолию.
В операционной раздался приглушенный смешок ассистентов. Кац театрально возвел глаза к потолочной лампе.
— Клевета! Наглая, ничем не прикрытая зависть к моему мужскому обаянию. Я, между прочим, просто объяснял юному дарованию устройство клапанов аппарата ИВЛ.
— Разумеется, — легко парировал Змиенко, отсекая воспаленный, багровый отросток. — И для этого вам обязательно потребовалось демонстрировать ей объем собственных легких в ординаторской. Нить.
Он работал виртуозно, играючи. Его пальцы двигались с недостижимой для обычных хирургов скоростью. Он перебрасывался шутками, травил медицинские байки, заставляя всю бригаду работать в атмосфере легкого, светлого братства.
Для Каца, для Нины Васильевны, для всего персонала больницы Альфонсо Исаевич был кумиром. Блестящий профессионал, спасший десятки жизней после августовского теракта, интеллигент с тонким чувством юмора, лишенный заносчивости столичных светил. Звезда провинциальной хирургии.
Никто из них не видел, что за этим искрящимся фасадом нет ни единой эмоции. Смех Змиенко был смехом висельника, который уже стоит на эшафоте с петлей на шее и развлекает толпу от скуки, зная, что люк под ногами откроется в любую секунду.
Шутки были заученным алгоритмом. Улыбка — сокращением нужных лицевых мышц. Когда он смотрел на бьющееся в открытой ране сердце или на воспаленные ткани, он видел лишь биомеханику. Точно такую же, какую он резал по выходным на минус шестом ярусе бункера. Граница между светлым миром и подземным адом окончательно стерлась в его сознании.
— Операция завершена, — Альфонсо затянул последний косметический шов и отступил от стола. — Блестящая работа, коллеги. Игорь Олегович, пациент ваш. Постарайтесь не пропить его сидр до перевода в палату.
Сдернув маску, Ал широко, открыто улыбнулся анестезиологу и вышел в коридор.
Улыбка держалась на его лице ровно до тех пор, пока за ним не закрылась тяжелая маятниковая дверь. Как только он оказался один в стерильной тишине предоперационной, лицевые мышцы мгновенно расслабились, опав тяжелым, мертвым грузом. Лицо хирурга превратилось в серую, непроницаемую посмертную маску.
Фиалковые глаза, еще секунду назад лучившиеся иронией, остекленели. Они смотрели в выложенную кафелем стену, но видели лишь бесконечную, дымящуюся черную слизь, собирающуюся в пульсирующее алое сердце.
Альфонсо стянул окровавленные перчатки, бросил их в таз и открыл кран. Ледяная вода обрушилась на его длинные пальцы. Врач не чувствовал холода. Он вообще больше ничего не чувствовал. Его душа, не выдержав столкновения с абсолютным, бессмертным злом, просто отключила рецепторы.
Он тщательно вымыл руки, вытер их жестким полотенцем и направился в ординаторскую. Там его ждали новые пациенты, новые шутки, новые истории. Представление должно было продолжаться, потому что если кукла перестанет дергаться на ниточках, Куратор может заскучать. А скука бессмертных обходится слишком дорого.
Спуск на минус шестой ярус «Сектора-П» больше не вызывал у Альфонсо физиологического отторжения. Тяжелая клеть грузового лифта с утробным гулом проваливалась в бетонную шахту, унося хирурга прочь от иллюзорного, солнечного мира живых. Перепад давления сухо щелкал в ушах, но пульс оставался пугающе ровным. Машина не испытывает страха перед заводским конвейером.
Двери разъехались, впуская его в царство озона, формалина и режущего света потолочных ламп.
Виктор Крид ждал его у прозрачной стены изолятора. На кураторе был безупречно скроенный темный костюм, а в узкой, бледной руке покоилась тонкая папка с отчетами. Никаких следов недавнего чудовищного распада.
