сыростью, которую не способны воссоздать никакие климатические установки бункера.
А затем небеса буквально рухнули вниз.
Стена воды обрушилась на проспект без единого предупреждающего выстрела мелких капель. Это был сплошной, ревущий, ослепительный летний водопад. Толпа прохожих мгновенно брызнула в стороны, ища спасения под козырьками новых гастрономов и в арках подворотен.
София инстинктивно вскрикнула, прикрывая голову сумочкой, и дернулась в сторону ближайшего спасительного навеса.
Но рука Змиенко, крепко сжимающая ее ладонь, не сдвинулась ни на миллиметр. Врач остался стоять прямо посреди заливаемого водой тротуара.
— Ал! Мы же промокнем насквозь! — сквозь шум бьющихся об асфальт капель прокричала девушка, оборачиваясь к нему.
Хирург не ответил. На его губах играла широкая, абсолютно искренняя, хищная и одновременно мальчишеская улыбка. Он смотрел, как вода за секунды превращает ее строгую прическу в темный шелк мокрых прядей.
Алфонсо плавным, скользящим движением скинул с широких плеч пиджак. На долю секунды его пальцы привычно, рефлекторно скользнули по внутренней стороне борта. Там, в специальном чехле из плотной, непромокаемой прорезиненной ткани, вшитом прямо в подкладку, покоился карбид вольфрама. Вороненый стилет и ампула с абсолютным некрозом были надежно заизолированы от бушующей стихии. Оружие судного дня оставалось сухим.
Змий одним движением набросил тяжелую, еще сухую ткань пиджака на голову и хрупкие плечи Софии, притягивая девушку к себе.
Его светлая рубашка мгновенно промокла, прилипнув к литой, рельефной мускулатуре торса. Вода сплошным потоком струилась по его лицу, заливая глаза, скатываясь по подбородку на грудь. И в этот момент, стоя под ревущим потоком воды, Альфонсо почувствовал себя абсолютно, хтонически живым.
Это был хаос. Живой, неуправляемый, стихийный хаос Природы, который было невозможно закатать в бетон, подчинить протоколам безопасности Двадцать восьмого отдела или просчитать по математическим формулам Виктора Крида.
София, спрятавшись под его пиджаком, уткнулась носом в его грудь. А затем девушка внезапно подняла голову и звонко, заливисто рассмеялась. В этом смехе не было ни грамма библиотечной чопорности или страха перед Системой. Это была чистая, пульсирующая молодость. Она отбросила сумочку, обхватила шею Ала обеими руками и подставила лицо хлещущим теплым струям.
Хирург зарылся лицом в ее мокрые волосы. Запахи ударили по его рецепторам с невероятной силой: горьковатый аромат мокрого, горячего асфальта, острая свежесть озона и тонкий, пронзительный, сводящий с ума запах жасмина, исходящий от кожи Софии.
Стерильная статика бункера, мертвый холод операционных и запах формалина были безжалостно смыты этим ливнем в водосточные решетки перестроенного Пскова. Ал целовал ее мокрые губы, чувствуя вкус дождевой воды, и в его голове билась лишь одна кристально ясная мысль.
Природа создала этот восхитительный, непредсказуемый мир живых. И он, гениальный механик смерти, убьет любого бога, возомнившего себя бессмертным, лишь бы этот теплый летний ливень продолжал беспрепятственно смывать пыль с лица женщины, которую он держит в своих руках.
Летняя гроза, бушевавшая над Псковом весь день, к вечеру выдохнулась, оставив после себя умытый, звенящий свежестью мир. Небо очистилось, явив россыпь колючих, ярких звезд, а в открытые окна бревенчатого дома дяди Яши потянуло густой ночной прохладой, запахом мокрой хвои и остывающей земли.
Внутри просторной горницы царил густой, янтарный полумрак, разгоняемый лишь неровным, пляшущим светом растопленной кирпичной печи. Огонь жадно пожирал сухие березовые поленья, наполняя комнату уютным треском и ароматом древесного дыма, который причудливо смешивался с запахами сушеной мяты, крепкого черного чая и старой кожи.
Альфонсо сидел в глубоком кресле, откинув голову на высокую спинку, и молча смотрел на эту живую, безупречную диораму.
Впервые за много лет его гениальный, вечно анализирующий мозг, привыкший просчитывать траектории разрезов и пути отхода, находился в состоянии абсолютного, глубокого покоя. Это была точка идеального равновесия — тот самый краткий миг тишины, который возникает в эпицентре разрушительного урагана.
Прямо перед ним, на брошенном у печи толстом шерстяном ковре, сидела София. Девушка успела переодеться в сухую, теплую водолазку. Она подтянула колени к подбородку, обхватив их руками, и читала вслух. На ее коленях лежал раскрытый томик Булгакова. Голос Сони — мягкий, грудной, с легкой, едва уловимой хрипотцой — струился по комнате, обволакивая углы и растворяясь в треске огня. Отсветы пламени золотили ее профиль, играли в темных волосах, делая ее похожей на ожившую классическую камею.
Справа, в своем неизменном кресле-качалке, ритмично поскрипывая деревянными полозьями, устроился Яков Сергеевич. Старый таежник не строгал дерево и не перебирал снасти. Он просто курил свою папиросу, пуская под низкий потолок сизые кольца едкого табачного дыма. Глаза охотника были полуприкрыты, но в уголках губ пряталась умиротворенная, едва заметная усмешка. Старик слушал чтение и слушал тишину этого дома, понимая, что его стая наконец-то собралась вместе, и ей больше не грозит голод или холод.
У ног таежника, раскинув мощные лапы и подставив мохнатое брюхо теплу очага, безмятежно спал Бранко Бровкович. Огромный волкодав изредка подергивал ушами и тихо, глухо поскуливал во сне — видимо, гонял по таежным тропам призрачных зайцев. Никакой тревоги. Никакой вздыбленной шерсти на загривке. Инстинкты животного находились в состоянии абсолютного штиля.
Альфонсо смотрел на них, и в его груди медленно распускалось тяжелое, горячее чувство безоговорочного собственничества.
Виктор Крид думал, что купил хирурга этим иллюзорным, комфортным мирком. Бессмертный демиург считал, что заковал своего лучшего цепного пса в бархатный ошейник из привязанностей и сытости.
Но куратор ошибся в расчетах. Иллюзия, щедро оплаченная ресурсами Двадцать восьмого отдела, кристаллизовалась. Она обрела плоть, запах и звук. Она стала реальностью Ала. И теперь этот дом, этот голос женщины, читающей книгу, этот старик с папиросой принадлежали только ему.
Пальцы хирурга, привыкшие с пугающей скоростью и ювелирной точностью сшивать разорванные ткани, медленно, совершенно бесшумно скользнули во внутренний карман высохшего пиджака.
Подушечки пальцев нащупали плотную прорезиненную ткань чехла, а затем скользнули глубже. В ладонь легла восхитительная, выверенная до грамма тяжесть кинетического стилета. Холодный матовый карбид вольфрама. Рифленая рукоять пневматического поршня. И крошечная, спрятанная внутри ампула, до краев наполненная прозрачной смертью — абсолютным некрозом, готовым в любую секунду вырваться наружу и растворить даже самую совершенную, бессмертную биомассу.
Алфонсо не вытащил оружие на свет. Он просто держал его в руке, скрытой тканью пиджака, поглаживая металл большим пальцем.
Это был его личный, неоспоримый аргумент. Его философский камень, превративший рабство во власть.
Ему больше не нужно было вздрагивать от ночных звонков или ждать удара в спину. У него в кармане лежал ключ от собственной свободы и гарантия безопасности для всех, кто находился сейчас в этой комнате. Он не станет торопить события. Он будет спускаться в
