центры памяти в гиппокампе, не затронув аналитические способности.
— Доступ открыт, — удовлетворенно кивнул Крид, возвращаясь к своему креслу. Бессмертный был уверен, что его инструмент снова подчинился силе авторитета. — Работай, Ал. Если ты вытянешь этот проект, Двадцать восьмой отдел получит оружие, которое изменит баланс сил на планете.
— Слушаюсь, — глухо отозвался хирург.
Змиенко развернулся и направился к выходу. Его спина была идеально прямой.
Когда тяжелая дубовая дверь закрылась за хирургом, Альфонсо позволил себе на секунду закрыть глаза. Внутри него бушевал ледяной, безжалостный шторм.
Ибо обещал Криду протокол. И он создаст его. Но это будет не протокол стабилизации.
Старый танкист, запертый в мохнатой шкуре на минус третьем ярусе, просил лишь одного — покоя. Человеческое сознание не заслуживало такого извращенного, богохульного бессмертия. Альфонсо Змиенко, врач, дававший клятву не навредить, сегодня ночью совершит самое страшное профессиональное преступление в своей жизни.
Он пойдет в хранилище. Возьмет нужные ампулы. А затем он спустится в виварий и подарит ветерану то единственное милосердие, на которое был способен этот бункер. Право на абсолютную, вечную тишину. И пусть этот грех навсегда ляжет на его душу — это была справедливая цена за то, чтобы конвейер мыслящих химер Виктора Крида остановился навсегда.
Глубокая, непроницаемая ночь давно накрыла спящий Псков, укутав его заснеженные улицы плотным саваном тишины. Но на минус третьем ярусе «Сектора-П» не существовало ни смены суток, ни спасительного мрака. Здесь вечно царил мертвенный, режущий глаза свет люминесцентных ламп и непрерывный, монотонный гул вентиляционных турбин, прогоняющих сквозь фильтры тяжелый воздух вивария.
Альфонсо Змиенко стоял перед бронированным стеклом изолятора. На часах было три пятнадцать. Время максимального физиологического спада, когда человеческий метаболизм замедляется, а сон становится глубоким, похожим на кому. Охрана яруса сменилась час назад, и новый патруль совершит обход не раньше пяти утра. В распоряжении хирурга было идеальное, никем не контролируемое окно.
В руках врач держал небольшой почкообразный лоток из нержавеющей стали. На стерильной салфетке лежал один-единственный стеклянный шприц, заполненный прозрачной, чуть вязкой жидкостью.
Это был не ингибитор для подавления памяти, который он обещал синтезировать Виктору Криду. Гениальный химик составил совершенно иную, смертоносную пропорцию. В шприце плескался сложнейший нейротоксический коктейль на основе концентрированного хлорида калия и мощнейших миорелаксантов. Препарат, не оставляющий следов при вскрытии. Он был спроектирован так, чтобы сымитировать острейший анафилактический шок, стремительный отек мозга и последующий обширный инсульт — абсолютно логичный, закономерный и неизбежный финал для нервной системы, не выдержавшей слияния двух биологических видов.
Змий приложил магнитный ключ к считывателю. Тяжелый замок глухо лязгнул, разрешая доступ.
Хирург шагнул в вольер. Воздух внутри был спертым, горячим, пропитанным запахом страдания и разлагающейся заживо плоти.
Огромный сибирский волкодав лежал на том же самом месте, в углу на рассыпанном песке. За прошедшие часы состояние химеры катастрофически ухудшилось. Дыхание зверя превратилось в прерывистый, булькающий влажный хрип. Могучая грудная клетка вздымалась судорожно и аритмично. Из пасти непрерывной струйкой текла густая, вязкая слюна, смешанная с сукровицей от прокушенного в припадках боли языка.
Услышав звук открывшейся двери, животное с мучительным, лязгающим звуком титановых скоб приподняло массивную голову.
Альфонсо подошел ближе и молча опустился на колени прямо в песок, поставив металлический лоток рядом с собой. Он посмотрел в глаза химеры. Цвет старого, остывшего пепла. Никакой агрессии. Лишь запредельная, выжигающая нейроны мука и абсолютное, кристально ясное понимание происходящего. Ветеран, запертый в этом мохнатом саркофаге, знал, зачем пришел человек в черном костюме.
Волкодав сделал над собой немыслимое усилие. Мышцы на плечах зверя бугрились, дрожа от перенапряжения. Он вытянул правую переднюю лапу, погрузив толстые, черные когти в ровный слой речного песка.
Змиенко замер, не смея пошевелиться, словно свидетель величайшего и самого страшного таинства.
Коготь с пугающей, медленной неотвратимостью вывел на песке первую букву. Глубокую, неровную, вырванную из самого центра угасающего человеческого сознания.
«У».
Пес тяжело выдохнул, из его ноздрей вырвалось облачко кровавого пара. Лапа дрогнула, прочертив полукруг.
«Б».
Алфонсо почувствовал, как к горлу подкатывает жесткий, удушливый ком. Гениальный врач, привыкший к самым отвратительным физиологическим зрелищам, сейчас с трудом сдерживал предательскую влагу на глазах. Старый танкист, прошедший войну, лишенный права на спокойную смерть от рака, сейчас отдавал свой последний, самый страшный приказ. Он просил о демобилизации.
Когти вычертили еще две вертикальные линии, соединенные перекладинами.
«Е».
«Й».
УБЕЙ.
Лапа волкодава бессильно рухнула на песок, смазав край последней буквы. Зверь положил тяжелую морду поверх выцарапанного слова, закрыв глаза. Он сделал всё, что мог. Он передал приказ.
— Приказ принят, командир, — голос Змиенко прозвучал неестественно низко, вибрируя от сдерживаемой скорби. В этой глухой бетонной камере слова прозвучали как воинская клятва.
Альфонсо взял шприц. Его длинные, чуткие пальцы, привыкшие спасать жизни, не дрогнули ни на миллиметр. Врач бережно, с величайшей осторожностью, чтобы не причинить лишней боли, нащупал прозрачную пластиковую магистраль капельницы, уходящую в карболитовый коннектор на затылке химеры.
Он протер силиконовый порт спиртовой салфеткой. Запах чистого этанола резко ударил в нос, перебивая тяжелый мускусный дух вольера.
Алфонсо ввел длинную стальную иглу в порт.
Вторая рука хирурга — широкая, сильная и горячая — легла на загривок волкодава. Змиенко медленно, успокаивающе гладил жесткую шерсть, вбирая в себя дрожь истерзанного тела.
— Война окончена, солдат, — шептал Ал, склонившись к самому уху зверя. — Больше никаких окопов. Никаких боли и проводов. Ты возвращаешься домой. К ней. Слышишь? Просто закрой глаза и спи. Я беру всё на себя. Отбой.
Большой палец хирурга мягко, с выверенной, неумолимой плавностью надавил на поршень. Прозрачный, смертоносный коктейль бесшумно устремился по трубке, попадая прямо в цереброспинальную жидкость и мгновенно разбегаясь по магистральным сосудам головного мозга.
Реакция последовала через пять секунд.
Тело волкодава резко, конвульсивно выгнулось. Титановые скобы на позвоночнике жалобно скрипнули в последний раз. А затем всё рухнуло. Мышечный каркас, до этого натянутый до предела постоянным болевым шоком, мгновенно обмяк, превратившись в тяжелую, безвольную массу.
Пронзительный, монотонный писк кардиомонитора разрезал тишину изолятора — сердце химеры остановилось.
Альфонсо не убрал руку. Он смотрел в лицо зверя. Глаза цвета пепла медленно стекленели, покрываясь мутной предсмертной поволокой. Но в их застывшем, неподвижном выражении больше не было скорби. Мучительная, рвущая синапсы война между человеком и животным наконец-то завершилась. Наступила абсолютная, благословенная, вечная тишина. Ветеран ушел.
Врач аккуратно извлек иглу из порта, положил пустой шприц в лоток.
Теперь предстояла вторая, не менее важная часть работы. Архитектура саботажа. Алфонсо подошел к стойке жизнеобеспечения. Пальцы быстро, с профессиональной точностью
