дорогой паркет, идеальная геометрия пространства и тонкий аромат американского бурбона, навсегда въевшийся в кожаную обивку кресел.
Виктор Крид стоял у своего массивного стола, опираясь на него обеими руками. Перед бессмертным демиургом были разложены длинные, испещренные ломаными зелеными линиями бумажные ленты — свежие данные электроэнцефалограммы Объекта «Верность», которые аппаратура автоматически дублировала на пульт управления Отделом.
Куратор не выглядел уставшим или отстраненным. Наоборот. Его блекло-голубые глаза горели тем самым пугающим, холодным огнем абсолютного прагматика, который только что нашел идеальное, математически безупречное решение сложнейшей задачи.
— Ты видел это, Ал? — Крид не стал тратить время на приветствия. Он ткнул бледным, узким пальцем в пиковые скачки альфа-ритмов на бумаге. — Это не просто рефлекторные дуги. Это чистый, незамутненный анализ. Абстрактное мышление! Московские мясники, сами того не ведая, сорвали джекпот. Они не просто пересадили память, они умудрились интегрировать самосознание в животную матрицу, не разрушив синаптические связи!
Альфонсо остановился в трех метрах от стола. Мышцы лица хирурга превратились в непроницаемую, окаменевшую маску.
— Я видел больше, чем графики, Виктор, — голос Змиенко прозвучал глухо, ровно, лишенный каких-либо эмоциональных обертонов. — Я был в вольере. Этот зверь нацарапал когтем на песке слово «Рота».
Крид резко выпрямился. На долю секунды на лице бессмертного отразилось искреннее, неподдельное удивление, которое тут же сменилось хищным, триумфальным восторгом. Куратор рассмеялся — коротко, сухо, как щелкает затвор винтовки.
— Поразительно! Моторика лап, не приспособленных для письма, подчинилась волевым импульсам лобных долей. Это превосходит любые, даже самые смелые расчеты дорожной карты!
Виктор обошел стол, приблизившись к хирургу. От куратора пахло дорогим одеколоном и той едва уловимой, мертвенной стерильностью, которая всегда сопровождала его после очередной чудовищной регенерации.
— Ты понимаешь, что это значит для Комитета, Альфонсо? — Крид понизил голос до доверительного, заговорщицкого полушепота. — Забудь про обычных собак с ошейниками со взрывчаткой. Забудь про глупых мутантов, способных лишь рвать мясо по прямой команде. Мы стоим на пороге создания идеальной, автономной армии. Мыслящие химеры. Существа с преданностью и физической силой волкодава, но с тактическим гением боевого офицера. Им не нужны рации. Их не перевербует вражеская разведка. Они смогут выслеживать диссидентов, анализируя их поведение, организовывать засады, принимать нестандартные решения в полевых условиях.
Ал слушал этот монолог, и внутри него, в самом центре грудной клетки, разрасталась черная, всепоглощающая воронка ярости.
Он смотрел на одухотворенное лицо бессмертного и видел за этой фанатичной риторикой истинный, инфернальный масштаб катастрофы. Если Крид утвердит этот проект, «Сектор-П» превратится в конвейер по переработке человеческих душ. Сотни, тысячи списанных ветеранов, тяжелораненых солдат или политических заключенных не получат милосердия смерти. Их мозги будут вырезать из черепных коробок и вколачивать в тела животных. Их обрекут на вечную сенсорную пытку, на безумие от несовместимости чужеродных инстинктов, превратив в бессловесных, страдающих рабов в мохнатых шкурах.
Это было хуже, чем смерть. Это было тотальное расчеловечивание, возведенное в ранг государственной доктрины.
Правая рука Змиенко, повинующаяся древнему, первобытному инстинкту хищника, медленно, на несколько миллиметров сдвинулась к борту пиджака. К тому месту, где скрывался стилет.
Одно движение. Молниеносный выпад. Вольфрамовое лезвие пробьет крахмальный воротничок сорочки, войдет в сонную артерию, и пневматика впрыснет абсолютный распад прямо в кровоток куратора.
Алфонсо физически почувствовал, как напряглись мышцы плечевого пояса. Взгляд хирурга с математической точностью зафиксировал расстояние: два шага. Угол атаки — тридцать градусов снизу вверх, чтобы обойти инстинктивный блок рукой.
Но разум — холодный, отточенный в операционных разум гения — ударил по тормозам с силой бетонной стены.
Рано.
Виктор Крид стоял слишком устойчиво. Дистанция была обманчиво мала, но бессмертный, переживший тысячи битв, обладал реакцией, не поддающейся законам человеческой биологии. Если Ал промахнется хотя бы на долю секунды, если лезвие скользнет по ключице вместо артерии — яд не попадет в магистральный кровоток в нужной концентрации. Крид регенерирует. А затем он улыбнется своей сухой улыбкой и отдаст приказ уничтожить Псков. София сгорит. Старый таежник Яков Сергеевич будет заживо разорван теми самыми собаками, которых Ал откажется лечить. Замороженный в капсуле отец будет разбужен для новых пыток.
Гениальный палач не имеет права на эмоции. Убийство бога требует идеальной, математически выверенной мизансцены, а не спонтанного броска в припадке благородной ярости. Стилет должен ударить тогда, когда куратор сам подставит горло, ослепленный собственной гордыней.
Змиенко с усилием воли расслабил плечи. Рука безвольно опустилась вдоль туловища. Взгляд фиалковых глаз остался ровным и пустым.
— Вы упускаете фундаментальную физиологическую проблему, Виктор, — Альфонсо заговорил голосом скучного академика на консилиуме. Он безупречно надел обратно свою маску. — Московские хирурги обеспечили приживаемость тканей, но они не решили проблему сенсорной перегрузки.
Ал подошел к столу и постучал пальцем по графикам ЭЭГ.
— Обонятельный и слуховой аппарат волкодава генерирует поток данных, который человеческая кора головного мозга просто не способна обработать. Ветеран внутри зверя сходит с ума от боли и информационного шума. Его лобные доли сейчас горят. Если мы ничего не сделаем, через сорок восемь часов наступит необратимый отек мозга, массированное кровоизлияние, и ваш гениальный тактик превратится в пускающий слюни кусок мяса, не способный контролировать даже собственный кишечник.
Крид нахмурился. Технические преграды всегда раздражали куратора, но он умел делегировать их решение нужным людям. Взгляд бессмертного сфокусировался на Змиенко.
— Для этого я и привез лучшего нейрохирурга Союза в этот бункер, Ал. Ты — мой главный механик. Почини это.
— Это живая система, а не карбюратор «Волги», — парировал хирург, не отводя глаз. — Я не могу просто перепаять контакты.
— Значит, выжги лишнее! — тон Крида лязгнул сталью. Куратор перестал играть в радушного хозяина. — Иссеки центры эмпатии. Заблокируй избыточные обонятельные рецепторы химией. Введи ударные дозы нейролептиков, чтобы заглушить фантомные человеческие воспоминания. Мне не нужны его слезы по умершей жене, мне нужен его боевой опыт! Оставь только лояльность, способность к анализу и животную агрессию. Стабилизируй химеру, Альфонсо. Это прямой приказ Комитета. Мне нужен воспроизводимый протокол операции к концу недели.
В кабинете повисла тяжелая, густая тишина.
Альфонсо смотрел на куратора, и в его голове уже сложился абсолютно четкий, безупречный план действий. Он не станет спорить. Сопротивление лишь вызовет подозрения. Он должен стать идеальным исполнителем, чтобы получить полный, бесконтрольный доступ к изолятору.
— Это потребует ювелирной биохимической коррекции, — Змий склонил голову в жесте вынужденного подчинения. В его голосе звучала лишь профессиональная озабоченность. — Мне понадобится доступ к закрытому хранилищу нейротоксинов группы «Б». Я попытаюсь синтезировать ингибитор, который выборочно погасит
