тонкие пальцы благоговейно, с ужасом коснулись обожженной, шелушащейся плоти.
— Господи, Ал… Что это? — Соня вскинула на него глаза, полные слез и неприкрытого, панического страха. — Это же ожоги. Страшные ожоги. Что там происходит, в этом вашем санатории⁈
Альфонсо смотрел в ее лицо, и ему физически, до тошноты захотелось вырвать себе язык. Каждое слово лжи, которое он сейчас произнесет, было ядом, отравляющим их чистый мир. Но сказать правду означало подписать ей смертный приговор. Виктор Крид не оставлял свидетелей, знающих о минус четвертом ярусе.
— Несчастный случай в лаборатории, — Змиенко не отвел взгляда. Ложь лилась гладко, безупречно, выверенная аналитическим умом до мельчайших деталей. — Молодая лаборантка уронила поднос с ампулами. Концентрированная кислота и реактивы для анализов. Я успел оттолкнуть ее, но брызги попали на руки. Ничего страшного, Соня. Выглядит хуже, чем есть на самом деле. Просто задело эпидермис.
София смотрела на него, не моргая. В ее глазах билась отчаянная борьба между абсолютным доверием любимому человеку и кричащей, бьющей во все колокола интуицией. Она чувствовала этот запах бездны. Она видела эти страшные, явно не лабораторные следы. Но она так сильно хотела ему верить, что заставила себя проглотить эту ложь.
— Пойдемте в ванную, — тихо, надломленно произнесла девушка. — Я обработаю пантенолом и наложу повязки. Вы… вы должны быть осторожнее, Ал. Пожалуйста.
Остаток вечера прошел как в густом тумане. Вишневый пирог казался Альфонсо на вкус как сухой песок, смешанный с пеплом. Он механически жевал, поддерживал тихую беседу, улыбался, когда София рассказывала о прочитанных книгах, но внутри него ширилась и пульсировала мертвая пустота. Инфекция Двадцать восьмого отдела уже была здесь. Она сидела с ними за одним столом, отравляя чай и превращая их любовь в изощренную пытку.
Ночью этот яд окончательно добрался до подсознания.
Альфонсо лежал на узкой кровати, слушая ровное, спокойное дыхание уснувшей на его плече Софии. Комнату заливал бледный, мертвенный свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь щель в шторах. Усталость всё-таки взяла свое, и воспаленный мозг хирурга провалился в тяжелое, липкое забытье.
Сон ударил сразу, безжалостно, минуя все защитные барьеры.
Ал стоял в центре огромного, гудящего трансформаторами зала на минус четвертом ярусе «Сектора-П». На нем был черный хирургический костюм, отяжелевший от впитавшейся крови. В руках он сжимал пневматическую дисковую пилу. Над хромированным столом горели ослепительные бестеневые лампы «Zeiss», заливая пространство мертвым, белым светом.
На столе лежал пациент.
Змиенко опустил визжащий диск пилы, готовясь вскрыть грудную клетку, чтобы вшить очередной титановый имплант. Хирург поднял глаза, скользнув взглядом по лицу Объекта, и его легкие мгновенно разорвало от крика, который не смог вырваться из перехваченного параличом горла.
На стальной станине, намертво пристегнутая кожаными ремнями и тяжелыми гидравлическими кандалами, лежала София.
Ее коньячные глаза были широко распахнуты, полные невыносимой, запредельной боли. Тонкая, нежная кожа на груди уже была расчерчена багровыми линиями разметки для разрезов. Изо рта, забитого жесткой пластиковой трубкой интубатора, текла струйка крови. А из тени за операционным столом, облокотившись на стойку с ЭВМ, за ним внимательно, с сухой чиновничьей улыбкой наблюдал Виктор Крид, элегантно стряхивая пепел сигареты прямо в открытую рану.
— Режь, Ал, — прошептал Крид голосом, который эхом раздался со всех сторон. — Мы же договорились. Ты оперируешь для нас, а она живет. Режь. Это для ее же безопасности.
Пневматическая пила в руках Змия взвыла, опускаясь к белой, беззащитной коже…
Альфонсо распахнул глаза, судорожно втягивая воздух, словно выброшенный на берег утопленник. Грудь ходила ходуном. Мужчина рывком, до боли в мышцах, сел на кровати. Ледяной пот градом катился по лицу, заливая глаза. Руки тряслись мелкой, непрерывной дрожью, какую он не испытывал с тех самых пор, как впервые взял в руки скальпель.
В спальне было тихо. София мирно спала, разметав темные волосы по подушке. За окном шумел ночной псковский ветер.
Змиенко обхватил голову руками, впиваясь пальцами в волосы. Кошмар был настолько реальным, что он всё еще чувствовал в носу запах паленой кости и формалина. В эту секунду, глядя на беззащитную женщину рядом с собой, Ал окончательно, кристально ясно понял: он не сможет так жить. Двойная игра, которую навязал ему куратор, разрушит его изнутри. Она уже начала сводить его с ума.
Договор с дьяволом нельзя соблюдать. Если он продолжит покорно спускаться в бункер, рано или поздно этот бункер поглотит весь Псков. И чтобы спасти иллюзию, ставшую для него смыслом жизни, Змию придется нарушить правила. Ему придется найти уязвимость в идеальной архитектуре «Сектора-П» и уничтожить эту фабрику монстров вместе с ее создателем.
Контраст между раем и адом достиг своего пика.
Утро понедельника ударило по Пскову жестким, стеклянным морозцем, схватившим весеннюю слякоть ломкой ледяной коркой. Воздух резал легкие — обжигающе чистый, пахнущий стылой речной водой и горьковатым печным дымом. Альфонсо шагал к бревенчатому дому дяди Яши, тяжело, со скрипом вминая ботинки в наст. Под шерстяной тканью пальто и рубашкой, под плотными марлевыми повязками, стягивающими запястья, монотонно и горячо пульсировали химические ожоги.
Дом старого таежника всегда был для него тихой гаванью. Убежищем, где пахло сушеной чагой, древесной смолой и старым металлом.
Ал толкнул тяжелую, обитую войлоком дверь и переступил порог.
В сенях стояла неправильная, вязкая тишина. Не было привычного цоканья когтей по половицам, не было влажного носа, тычущегося в колени. Змиенко стянул пальто, повесил его на кованый гвоздь и прошел на кухню.
Яков Сергеевич сидел за грубо сколоченным столом, ссутулившись над остывающей кружкой чифиря. А в самом дальнем, темном углу, зажавшись между теплой кирпичной кладкой русской печи и дубовой кадкой, сидел Бранко Бровкович.
Подросшего щенка била крупная, жалкая дрожь. Животное вжалось в угол так, словно хотело продавить спиной бревна. Бранко не рычал. Он просто неотрывно, с расширенными от первобытного ужаса зрачками смотрел на вошедшего человека, мелко и часто дыша. Под животом пса расплывалась темная лужа — собака обмочилась от страха.
Древние инстинкты животного было не обмануть никаким парфюмом. Собачий нос, способный разобрать молекулы запаха под толщей снега, сейчас отчетливо читал всю подноготную прошедших выходных Ала. Бранко чуял не хозяина. Он чуял едкий смрад формалина, тяжелый дух озона от искрящей гидравлики Объекта «Сталь» и тошнотворно-сладкий запах мутировавшей, истерзанной плоти. Змий принес на себе запах нечеловеческой, инфернальной смерти.
— Бранко… — Альфонсо сделал шаг вперед, инстинктивно протягивая руку. — Свои.
Пес судорожно втянул голову в плечи и глухо, жалко заскулил, отворачивая морду, словно ожидая удара.
— Не трогай
