болезненным узлом. — Я до последнего надеялась, что эту поездку отменят. Берегите себя, Ал. Там, наверное, сыро в этих лесах. Оденьтесь теплее. И возвращайтесь скорее. Я уже купила вишню для пирога.
Хирург стиснул свободную руку в кулак с такой силой, что ногти впились в ладонь, оставляя глубокие лунки-полумесяцы. Эта простая, бытовая забота резала по живому хуже любого скальпеля.
— В воскресенье вечером буду у вас, — мягко, с затаенной нежностью ответил Ал. — Ни о чем не волнуйтесь. Я…
Слово «люблю» застряло в пересохшем горле. Змиенко не имел права произносить его сейчас, стоя на пороге бетонного ада. Это было бы слишком грязным кощунством.
— До воскресенья, Соня.
Щелчок рычага оборвал связь. В трубке повисли короткие, мертвые гудки.
Альфонсо повесил трубку на место. Секунду врач стоял неподвижно, опершись лбом о холодный металл автомата. Затем Змий глубоко выдохнул, и вместе с этим выдохом из тела ушло всё человеческое. Мягкость, теплота, затаенная боль — всё это было безжалостно спрессовано и заперто в самом дальнем, темном углу сознания.
Началась трансформация.
В тесной ординаторской Ал расстегнул пуговицы белоснежного, накрахмаленного халата. Ткань скользнула по плечам и упала на спинку стула. Врач аккуратно, педантично свернул стетоскоп и убрал его в ящик стола. Вместе с этим белым поплином Змиенко сбрасывал с себя личность провинциального, заботливого доктора.
Мышечный корсет мужчины стремительно перестраивался. Плечи расправились, став шире и жестче. Позвоночник превратился в монолитный стальной стержень. Движения утратили плавную, успокаивающую врачебную неспешность, приобретя резкую, хищную и смертоносную грацию бойца невидимого фронта.
Альфонсо надел темную водолазку под горло и накинул тяжелое драповое пальто. Когда Змий посмотрел на себя в мутное зеркало над раковиной, оттуда взглянул совершенно другой человек. Лицевые мышцы окаменели, превратившись в непроницаемую, равнодушную маску. Фиалковые глаза потемнели, потеряв всякую искру эмпатии. Радужка стала казаться куском мертвого, арктического льда. Это был взгляд идеального, безупречного палача, которому неведомы сомнения. Карета окончательно стала тыквой.
Ал развернулся и чеканящим, бесшумным шагом направился к выходу. Хирург миновал парадные двери, свернув в полутемный, пропахший сыростью коридор, ведущий к черному ходу хирургического корпуса.
Тяжелая металлическая створка поддалась с глухим скрежетом.
На улице сгущались ранние весенние сумерки. Небо нависало низко, давя на город тяжелыми, свинцовыми тучами. В воздухе пахло мокрым асфальтом, прелой грязью и бензиновым выхлопом.
У кирпичной стены морга, прямо у мусорных баков, где еще недавно Ал был готов принять пулю от куратора, стоял автомобиль. Но это была не роскошная, начищенная до блеска министерская «Волга» Виктора Крида.
Двадцать восьмой отдел прислал за своим скальпелем транспорт, идеально соответствующий грядущей работе. Это был армейский УАЗ-452, глухая санитарная «буханка» грязно-серого цвета. Окна будки были наглухо заварены металлическими листами изнутри, не оставляя ни малейшей щели для света. Машина походила на передвижной стальной гроб, извергающий из выхлопной трубы едкий, сизый дым дешевого топлива.
Возле приоткрытой боковой двери переминались с ноги на ногу двое крепких мужчин в неприметных куртках. Увидев выходящего Змиенко, боевики синхронно подобрались, отбросив недокуренные сигареты прямо в талую лужу. В позах оперативников читалось не только профессиональное напряжение, но и отчетливый, животный трепет. Топтуны знали, кто именно идет к ним. Они видели пустые, ледяные глаза Ала и понимали, что перед ними ступает сама смерть во плоти.
— Альфонсо Исаевич, — хрипло, без лишних эмоций произнес старший из сопровождающих, распахивая дверцу шире. — Прошу. Время поджимает. Объект ждет.
Никаких имен. Никаких званий. Только сухая терминология секретной инструкции.
Змий не удостоил охрану даже кивком. Врач шагнул в темное, пропахшее брезентом, ружейной смазкой и застарелым потом нутро УАЗа. Внутри не было сидений — только две жесткие откидные лавки вдоль бортов и рифленый металлический пол, способный легко отмываться от крови из шланга.
Ал сел, жестко упершись ботинками в металл. Сопровождающий запрыгнул следом.
Тяжелая дверь захлопнулась с лязгом, подобным звуку падающей гильотины. Замки щелкнули, намертво отсекая Змиенко от Пскова, от запаха весеннего ветра, от светлых окон библиотеки и от женщины, которая прямо сейчас замешивала тесто для вишневого пирога.
В будке воцарился абсолютный, непроницаемый мрак, разбавляемый лишь тусклым светом крошечной дежурной лампочки под потолком. Двигатель УАЗа взревел, машина тяжело дернулась, переваливаясь через ухабы больничного двора, и начала набирать скорость.
Альфонсо закрыл глаза. Хирург методично, ритмично дышал, погружая разум в состояние абсолютного, спасительного вакуума. Впереди лежала долгая дорога по глухим лесным трактам. Впереди был бетонный спуск в подземелья «Сектора-П». Впереди ждала ночь, полная чужой боли и криков, которые никогда не вырвутся за пределы свинцовых стен.
Псковская иллюзия закончилась. Началась работа Двадцать восьмого отдела. Вновь…
УАЗ-452 трясло с первобытной, безжалостной яростью. Жесткая рессорная подвеска армейского фургона маниакально передавала каждую выбоину, каждый скрытый под весенней грязью лесной корень прямо в позвоночник. Альфонсо сидел на откидной металлической лавке, слившись с вибрирующей переборкой. Мышцы хирурга амортизировали удары рефлекторно, не требуя участия сознания. В кромешной тьме будки, пропахшей застарелым машинным маслом, брезентом и кислым потом конвоиров, время потеряло свою форму, растянувшись в одну бесконечную, глухую пульсацию мотора.
Оперативники напротив молчали. Дыхание сопровождающих было тяжелым, настороженным. Боевики Комитета физически ощущали исходящий от Змиенко могильный, парализующий холод. Врач не произнес ни единого слова с момента посадки у черного хода больницы. Альфонсо просто закрыл глаза, погрузившись в тот самый спасительный, мертвый вакуум, где не существовало ни запаха жасмина, ни вкуса вишневого варенья. Осталась только чистая, ледяная механика выживания.
Спустя полтора часа изматывающей качки рев двигателя внезапно сменился гулким, многократно отраженным эхом. Машина съехала с грунтовой дороги на гладкий бетон. Покрышки взвизгнули, фургон резко затормозил, клюнув носом, и замер.
Лязгнули наружные засовы. Двойные задние двери распахнулись, впуская внутрь слепящий сноп света от мощных галогеновых прожекторов и резкий, промозглый воздух.
Ал спрыгнул на бетонный пол. Ботинки доктора издали сухой, короткий звук. Взгляд фиалковых глаз, теперь напоминающих два куска потемневшего льда, мгновенно просканировал пространство.
Они находились внутри колоссального, замаскированного в холме бетонного капонира. Снаружи, за спиной, шумел вековой, непроходимый псковский лес, скрывая этот техногенный кошмар под многотонными маскировочными сетями и слоями дерна. Впереди же зияла распахнутая пасть массивной гермодвери, толщиной в локоть взрослого мужчины. Из этого темного зева тянуло неестественным, мертвым сквозняком — запахом мощной промышленной вентиляции, озона, старого цемента и сухой хлорной извести.
— Сюда, Альфонсо Исаевич, — старший конвоир указал рукой в сторону чернеющего провала. Голос оперативника дрогнул под сводами бункера.
Змий не обернулся. Хирург чеканящим, ровным шагом пересек погрузочную площадку и шагнул за стальной порог.
