меня сейчас требуется: таблетка экстренной контрацепции и в душ? В душ нельзя сейчас сходить. Заявление на изнасилование и получить встречное о том, что я стреляла?
Но я же взрослая, уравновешенная женщина, а моя мама говорила, что у любой взрослой, уравновешенной женщины на быстром номере бухгалтер, юрист и похоронный агент.
На трясущихся ногах я вышла из ванной, бросив там пистолет. Пошла в поисках своего мобильного, который с разбитым экраном валялся в зале. Шла я, можно сказать, по следам из крови. Рубен уехал.
Куда?
В больницу?
Начнут задавать вопросы: откуда огнестрел, и, соответственно, потом эти вопросы услышу уже я.
Тяжёлое дыхание и, казалось бы, паника, нарастающая с каждым ударом сердца. Но я все-таки справилась.
— Алло. — Хрустящий голос, как первый лёд, либо, наоборот, последний, во время паводка.
— Александра, здравствуйте. — Мягкий, бархатный баритон.
— Марун, — тихо произнесла я и поглубже вздохнула, — я разрядила магазин в своего мужа.
Гончаров замолчал.
И тишина эта была осязаемой. Было понятно, что он не ожидал такого от меня. На протяжении всего времени, которое мы с ним успешно сотрудничали, он не ловил от меня никаких странных моментов. На протяжении всего времени, которое мы сотрудничали с Гончаровым, у нас были очень деловые и правильные отношения.
— Я же не ослышался? — И в голосе сомнение, похожее на сомнение человека, который беседовал с умалишённым.
— Он меня изнасиловал.
И произносить это было неприятно и как-то грязно. Мне как будто было стыдно за то, что это произошло со мной. Я понимала, что это типичная реакция жертвы.
— Я не поняла, что произошло. Он приехал, и все случилось… Я не помню… Не помню, как зашла в его кабинет и открыла сейф. Я не помню… Я очнулась только, когда он начал орать о том, чтобы я ничего не трогала и пистолет вернула на место.
— То есть, разрядив магазин, вы все-таки его не убили, Александра?
— Там огнестрел…
— Какой? Тяжёлый? — Вздох прозвучал в трубке, что я передёрнула плечами.
— Я не знаю, что мне делать.
— Дома сидеть. — Тихо выдохнул Марун и добавил, — я сейчас приеду.
Эти полчаса до приезда Гончарова были для меня каким-то адом. Я металась, желая залезть в ванну и с остервенением оттирать свою кожу.
Глупая какая.
Нельзя, нельзя!
Хотя, может быть, можно. Просто я даже не сталкивалась с подобным. Ни у кого у меня в окружении такого не было. И да, Рубен не был чудовищем. В том плане, что он меня не ударил, он меня не вырубил и воспользовался ситуацией. Но от этого менее ужасным его поступок не становился.
Он сделал это против моей воли, и не надо здесь рассказывать, что если это муж, то ему можно. Ему нельзя, когда жена кричит “нет”. И все это бредни экзальтированных баб, которые рассуждают о том, что если жена не дала, значит, мужчина имеет практически узаконенное право гульнуть, ну или взять её силой. Это бредни чокнутых женщин, которые говорят о том, что у нормальной бабы никогда не болит голова и она всегда готова быть со своим мужем.
Нет, не всегда.
И когда говорят: "ну что тебе жалко? Ну болит у тебя голова. Ну не хочешь ты ничего. Ну потерпи немного". Это тоже из больного.
Гончаров залетел в квартиру и огляделся. В янтарных глазах плескалось раздражение и усталость.
— Александра.
Я натянула на себя джоггеры и сидела также в блузке. Обнимала себя за плечи и согнувшись пополам в кресле. Он приблизился осторожно, аккуратно, как будто бы находился рядом с невменяемым человеком. Его ноги ступали ровно так, чтобы не задеть капли крови на белом керамограните.
— Саш. — Гончаров опустился возле кресла на корточки и посмотрел снизу вверх мне в глаза. — Поехали на освидетельствование.
— Пистолет в ванной валяется.
— Плевать на пистолет. Серьёзно, поехали на освидетельствование.
— Я в душ не сходила. — Честно призналась, и дрожь пробрала все тело.
— Плевать.
— Я не хочу залететь.
И мне показалось, что вот этот момент, когда идёт чёткое понимание, что ты не хочешь ничего общего иметь с этим мужчиной, ты боишься момента того, что вдруг окажется, что ты забеременела — он был показательным. Как бы не развернулась эта ситуация, как бы не развился у меня дурацкий стокгольмский синдром, после этой мысли я понимала, что ничего дальше не будет. Мне кажется, нежелание иметь что-то общее с человеком — это и есть конец.
— Пойдём. — Гончаров встал и постарался, не дотрагиваясь меня, оградить со всех сторон.
То есть, он делал вид, что приподнимает меня за локти, хотя между моей рукой и его пальцами оставалось расстояние в пять сантиметров. Он боялся меня. Он не знал, как я сейчас среагирую. Он боялся, что я впаду в истерику и начну кататься по полу от боли и непонимания.
Но я не собиралась ничего подобного делать. Я отдавала себе отчёт в том, что поплакать, даже если когда-нибудь я разблокирую свои слёзные железы и наконец-таки вспомню, что притворяться о том, что у меня нет сердца, уже бессмысленно, я смогу потом. Я все это смогу сделать потом.
А сейчас дрожащими руками я накинула поверх блузки короткую кожаную ветровку, схватила паспорт, телефон и ключи. Закрыла дверь.
Когда я села в машину, Гончаров отвёл глаза. Он был одним из тех юристов, которые умудрялись договариваться с дьяволом в прямом и переносном смысле. Он работал с практически всеми компаниями, с кем у нас создавались очень хрупкие отношения. Потому что умел договариваться. Он подготавливал просто с ума сходящие договоры. Я очень дорожила этим специалистом. А после того, что у нас сейчас произошло, я понимала, что вцеплюсь в Гончарова мёртвой хваткой и черта с два он куда-то денется.
— Саш, — голос встревоженный.
— Я в порядке. Я не разревусь и не ударюсь в истерику. Я в порядке. — Произнесла дрогнувшим голосом.
— Зачем он это сделал? — Марун смотрелся в зеркало заднего вида, пытаясь поймать мой взгляд.
Я пожала плечами и провела языком по зубам.
— Я не знаю. Он был одержим идеей, что нам нужен третий ребёнок. А я приехала со встречи с сыном и была немного расслабленной и размякшая. Я представить не могла, что он это сделает. Потому что если бы у меня был когда-то страх, что Рубен может такое себе позволить, мне кажется, я бы ему сразу яйца отбила. Серьёзно.
Гончаров вздохнул, и машина свернула в проулок городской клинической больницы.
— Будут не самые приятные вопросы. — Открыв дверь, произнёс Марун и опустил глаза.
— Я
