Лазарь. Неслышно вошёл и скромно опустился позади прочих на кошмы сын старого воеводы Дмитра Ивор. Его особо отметили в рядах переяславцев во время штурма Чешлюева. Одним из первых взобрался юноша на деревянную стену городка, прорвался к главным воротам вместе с малым отрядом ратников, отворил врата остальному воинству.
Всеволод-Кирилл жестом руки подозвал Ивора к себе, велел сесть по правую руку от себя. Челядин поднёс отроку ароматно пахнущий кус конины.
– Добрым воином становишься ты, Ивор, – промолвил Всеволод-Кирилл. – Говорят, и под Друцком ты такожде геройствовал.
– Да нет, тамо аз в полон попал. Сотник твой, Ильин Пётр, меня тогда выручил, – Ивор указал на расположившегося по другую руку от князя Петра.
Густо покраснев, отрок смущённо потупил взор.
– То ничего, – пробасил Ильин. – В бою всяко бывает. Но бился ты храбро и умело!
Поднимались в тот вечер чары, говорились здравицы. Впрочем, вокруг простиралась степь с отдельными вкраплениями густых колков[136], и излиха мёда воеводы, князья и прочие ратники не вкушали. Хоть и не было опасности нападения половцев, но степь – это чужой и зачастую враждебный мир, и ухо тут надобно было держать востро. Как знать, что на уме у тех же печенегов!
Это уж потом, дома будут они пировать на широкую ногу, сейчас же хлебнут чару-другую и остановятся на том.
Переводя разговор на другое, Всеволод-Кирилл спросил Ярополка:
– Аланка-то твоя как, крещёная ли?
– А то как же! Они ить христиане, православные. И имя аланка сия православное носит – Еленой кличут, – заявил Ярополк. – И по-нашему немного говорит. Отец ейный почасту с купцами русскими дела имел.
Аланка, видно было, смысл их речей пусть и не в полной мере, но понимала. Молчала, старалась держаться в тени, только глаза чёрные блестели живыми искорками в свете костра.
Всеволод-Кирилл на неё больше не смотрел. Сидел задумчивый, тихий, глядел на пламя костра и размышлял о превратностях их жизни.
Затем он вышел из шатра на воздух. Тёмная ночь простёрлась над берегом Сейма, тускло мерцали в далёкой выси звёзды. Было прохладно, лёгкий ветерок обдувал лицо. Слышался вдали негромкий плеск речной волны. На холмах горели костры.
Князь повернулся, глянул в другую, полуденную сторону. Бескрайняя степь чернела за холмами, в темноте почти ничего не было видно, только те же костры близ шатров и веж да то же звёздное небо с нарождающимся узким серпом месяца.
На душе стаовилось спокойно. Подумалось, что покуда идёт он, сын Олега Гореславича, по дорогам судьбы стезёю верной.
Глава 22
Одетые в осеннее золото и пурпур леса притягивали взор своей праздничной нарядностью, и не думалось совсем, что осень – это пора увядания, что скоро на смену разноцветью ярких красок придут серые тучи и унылый дождь, а на месте золота и пурпура будут темнеть голые черноватые стволы.
Ивор круто остановил скакуна у ворот родительской усадьбы. Старый воевода Дмитр медленным шагом, опираясь на посох, спустился навстречу сыну с высокого всхода.
Почти год не был Ивор дома, и сейчас он неприятно удивился, сколь сильно отец его за это время сдал. Ходил бывший воевода как-то сгорбившись, лицо его покрыла сеть глубоких морщин; с трудом – видно, одолевая боль, – улыбнулся он сухими губами, заговорил хрипло, негромким голосом:
– Вот, Ивор, наконец-то дождались тя! Плох я совсем стал. Ноги болят, спина. Верно, скоро час мой настанет.
– Да брось ты, отец. Поживёшь ещё. Даст Бог, одолеешь хворобы свои, – поспешил ободрить родителя Ивор.
– Нет, сыне. Сердцем чую: дохаживаю я дни свои на земле, – тяжело вздохнул Дмитр.
Появилась в дверях мать Ивора, боярыня Ольга, моложавая, энергичная, напоминающая спелое наливное яблочко. Что ж, мать была намного моложе отца, и в свои сорок с небольшим лет ещё цвела, расплёскивалась красотой.
После, во время трапезы, за столом Ивор подробно изложил историю обоих последних походов – на Глеба Меньского и на половцев. Дмитр, слушая сына, одобрительно кивал. Потом молвил, вскинув голову и нахмурив изрытое морщинами чело:
– Ты, сыне, как я помру, сестрёнок своих и мать не забывай. Береги их. Выходит, князь Владимир тебя в Переяславль, в дружину Ярополкову направил. Может, оно и к лучшему. Подальше будешь от козней, от склок боярских. А то мне вот многое пришлось на своей шкуре испытать. И в темнице сиживал, и в полоне побывать довелось – чего токмо не было. Один тебе дам совет, Ивор. Я вот почто тогда и в Царьграде, и после в уграх в немилость попал? Излиха прям был, резал князьям да королям в лицо правду-матку. Тако, верно, неможно было. Не любят они такого, вельми не любят. Вот ты, сыне, потому, прежде чем слово молвить, сдержись, подумай, а стоит ли оно того. Когда слукавить следует, а когда… Да что там! – Дмитр махнул рукой. – Не мне тебе советовать, но помни: ты – дружинник, человек вольный. Можешь от одного князя к другому на службу перейти. Никто тебя не приневолит. Коли всякие тамо Ратиборичи да Тукиевичи власть великую возьмут при новых князьях и тебя посторонь, значит, подвинут, дак ты сам решай, как тебе далее быти. А я ить чую, чую, Ивор, что опосля Мономаха многие перемены на Руси произойдут. Вот и надобно будет тебе тогда выбирать. Ты горячку не пори, но думай, думай, как тебе поступить лучше. Вот молвил ты обо Всеволоде Ольговиче, хвалил его.
В разговор вмешалась, резко перебив мужа, боярыня Ольга.
– Да от их, от Ольговичей, чего доброго-то ожидать! Помню, как Чернигов наш разорил отец сего Всеволода, как Арсланапа отца моего убить приказал, как над матерью моей и сёстрами поганые надругались!
– Было, да, такое, Ольгушка! – тотчас возразил ей Дмитр. – Токмо ить сын за отца не в ответе. И мой совет тебе, Ивор: присмотрись к сему князьку. Мыслю, не в родителя свово крамольного он пошёл.
– Да я, отец, к нему покудова на службу идти не собираюсь, – Ивор пожал плечами. – Худого слова о Всеволоде-Кирилле не скажу, но…
Он не закончил, не зная, что дальше и сказать.
Отец, снова вздохнув, поучительно изрёк:
– Нынче так, а завтра всё перемениться может. Вот и помни, что я тебе сейчас сказал. Крепко помни. И мать с сёстрами береги.
Трапезу заканчивали в молчании. Хмуря чело, Ивор думал о том, что отец смотрит и видит жизнь гораздо глубже и дальше, чем все они. И он прав: невестимо, как сложится его, пока ещё молодого отрока, судьба, что ожидает всех их в грядущем.
…Светило слабое уже осеннее солнце.
