баба. Всё понимает, обо всём догадывается. Лучше Игоря и Глеба в делах княжьих разбирается. Да и муженька своего тоже, видать», – пронеслось у Всеволода-Кирилла в голове.
Уж чего-чего, а таких речей он от меньской княгини не ожидал.
– Что умолк, братец трёхродный? Али не по нраву слова мои? – меж тем стала допытываться Анастасия.
– Да говоришь ты верно. Безвластие наше – яко ком в горле, – признался после некоторого молчания Всеволод-Кирилл. – Но сделать с этим мы ничего не можем… Пока не можем, – добавил он тихо, вполголоса.
– Отчего же? Помиришь Мономаха с моим Глебом – многие здешние бояре, да и не токмо они, тебя зауважают. Вот тебе и шажок маленький вперёд, ко столу большому княжескому, – Анастасия снова хитровато улыбнулась.
Рукой в тёмно-синей сафьяновой рукавице она почесала свой острый носик и с той же лукавой улыбкой промолвила:
– Замёрзла я в дороге. В дубраве той сыро, холодно. Прикажи тёплый сбитень подать.
…Всеволод-Кирилл, кусая уста, смотрел, как гостья его, сдёрнув рукавицы, медленными глотками пьёт горячий сбитень.
– Я попробую, княгиня, уговорить великого князя Владимира Мономаха не губить Меньска. Но ты должна понять… Князю Глебу придётся заплатить немало… отпустить всех пленных из Орши, Копыси и Слуцка… Смириться, хотя б для виду…
Княгиня Анастасия согласно кивала головой.
Всеволод-Кирилл бросал на неё короткие взгляды исподлобья.
«А вот если… Трёхродная сестра – не родная, не двухродная. Отдастся, куда денется. Но потом как? Разве забудет она про своё унижение? Нет, не можно так… В конце концов, если не этот полусумасшедший злобный Глеб Всеславич, так сыновья его могут стать в будущем союзниками… союзниками в борьбе… за что… за черниговский стол или… Не стоит о том покуда думать», – молодой северский князь оборвал течение своих мыслей.
Что это он? Или колдунья она, эта жёнка с хитрыми серо-голубыми глазами… Она умеет обольщать мужчин, но и не только… С такой, как она, надо всегда быть настороже.
Меж тем княгиня Анастасия повела речь о другом:
– У меня, братец, четверо сыновей. Двоим старшим, Ростиславу и Володарю, уже за двадцать. Ростиславу подыскали невесту. София, дочь волынского князя. Володаря же хочу оженить на ляшке. Есть у короля Болеслава сводные сёстры и дочери. На ком-нибудь из них… Время свадьбы играть, а вам, мужам, лишь бы на рати хаживать да саблями помахивать. Вот коли замиримся, и Ростислава моего тогда оженим, и тебя заодно.
Она вдруг весело рассмеялась, прикрывая рукой рот.
Всеволод-Кирилл, глядя на неё, лишь слегка кивнул головой. Не нравилось ему, что хитрая трёхродная сестра догадывается о его больших дальних замыслах. Но ничего не поделаешь, придётся быть ещё более осторожным, чем раньше.
…Утром в сопровождении двух десятков отроков направился Всеволод-Кирилл в недалёкий путь в стан Мономаха под Меньск.
Глава 18
Меньская крепость во многом напоминала Всеволоду-Кириллу Друцк. Когда ехали они с Игорем берегом узенькой Немиги на безопасном отдалении от городских стен, вокруг которых царила тревожная тишина, князьям и их спутникам казалось, что перед ними та же друцкая твердыня, возродившаяся из пепла, будто загадочная птица феникс. Тот же ров, те же ворота, тот же огромный земляной вал, те же стяги развеваются на беспокойном ветру. И сверкание булатных шеломов на забороле, и копейный блеск, и чёрные окна стрельниц, сложенных из крепкого дуба.
«Верно, одни и те же зиждители рубили», – подумал Всеволод-Кирилл, искоса поглядывая на темнеющую по левую руку стену Меньского детинца. Впрочем, вспомнив давешнюю толковню с Анастасией Ярополковной, он лишь криво усмехнулся.
Видать, не шибко-то сладко сидеть за сими стенами, коли о замирении печётесь, тати лихие! А как иначе назвать вас, промышляющих разбоем в чужих владениях!
Впереди, близ впадения Немиги в гораздо более полноводную Свислочь, показался стан соузной рати. Широко раскинулся он на равнине, обрамлённой пологими приречными холмами, и частью перехлестнул через полусожжённый меньский посад. Посреди стана, по соседству с походными воинскими вежами, стояла большая бревенчатая изба. Из трубы на крыше, клубясь, взвивался в пасмурное вешнее небо белый дым.
Ольговичи велели доложить Владимиру Мономаху о своём прибытии. Тотчас расторопные отроки помогли Всеволоду-Кириллу и Игорю спешиться. Озаботились о конях княжеских, повели их кормить, самих же Ольговичей сопроводили в избу.
…Горела на столе свеча, в тусклом свете её видны были иконные лики святых на поставце. Увидев перед собой строгое спокойное лицо Мономаха, Всеволод-Кирилл и Игорь отвесили ему, как старшему князю, поклоны.
– А-а, сыновцы! – промолвил, прокашлявшись, князь Владимир. – Ведаю о том, что взяли вы Друцк, разорили сие гнездо осиное. Молодцы, иначе не скажешь!
На устах Мономаха проступила улыбка.
– Содеяли по твоему велению, – глухо прохрипел в ответ Игорь. – Ярополк, сын твой, вывел всех жителей из града. Мыслит поселить их у себя на Переяславщине.
Великий князь одобрительно кивнул.
– Не о том мы слово молвить пришли, – поспешно перевёл разговор на другое Всеволод-Кирилл. – Думаем, пора нам с менянами мир творить. Попугали Глеба Всеславича, теперь не сунется он на наши земли.
Улыбка мгновенно исчезла с лица Мономаха.
– Скор ты, сыновец! – Он нахмурил чело, грозно свёл седые брови и жёстким, не терпящим никаких возражений голосом изрёк: – Покуда гад сей на коленях в стан мой не приползёт да со слезами о пощаде молить не почнёт, не будет никоего мира! И не проси!
– Так пошли в Меньск гонца, передай требование своё, – предложил старший Ольгович. – Может, согласится и сделает Глеб, как ты хочешь.
Князь Владимир решительно качнул седой головой. Впрочем, ответил он Ольговичам не столь уж категорично.
– Созвать велю бояр, дружину старшую. С ими вместях порешим, что делать, – сказал он после недолгого молчания. – А покуда, сыновцы, ставьте вежи возле нашего стана, отдыхайте с дороги. А далее сами решайте, как вам быти.
Он поднялся с конника[121], давая понять, что разговор окончен.
…Северские отроки разбили походные вежи возле самого речного берега. Задымили костры, аромат готовящихся яств заставлял сильней чувствовать голод.
«Даже еды не предложил! Будто не князья мы, не родичи ему, а отроки какие», – с неодобрением подумал Всеволод-Кирилл о Мономахе.
Тяжкая ненависть вспыхнула внезапно огнём в душе старшего Ольговича, она разгоралась, как пламя костра, охватывала всё существо, заставляя стискивать длани в кулаки и шептать проклятия. Но вдруг ясная и чёткая мысль перебила эту дикую ненависть, ушла куда-то, провалилась в глубину небытия яркая вспышка, едва не ослепившая его всего несколько мгновений назад.
«Надо самому мне послать к Всеславичу. На это ведь и намекал тонко стрый, когда говорил: сами, мол, решайте. Как же я сразу
