и сожалением. Звучавшие с улицы голоса дочек не оставляли в покое.
— Чего же они не входят в дом? — сетовала Альма, разглаживая перед зеркалом помятое платье. — Чего ждут?
Магистрат снова подошел к окну. Он был не намного выше жены, уже лысел, живот становился все заметнее, однако он излучал силу, сочившуюся из каждой поры.
— Кое-кто до сих пор не приехал, — с сожалением произнес он. — Принципалов так и нет.
— Как только приедут, посадим их обедать в саду, — деловым тоном сказала Альма. — Там столов на целую армию хватит. А мы семьей пообедаем в столовой.
— Хорошо. Вот-вот прикатят. Лично я выйду отсюда только после того, как явятся принципалы. Поди займись своими племянничками, которыми наградил тебя Господь. А я пока тут сиесту устрою. Слишком много суеты.
— Вот пойду к сестренкам и поведаю им, что ты сейчас вел себя как жеребец. Пусть завидуют.
— Передай привет Эмператрис. Я всегда ее хотел.
— Почему ты решил поставить меня об этом в известность именно сегодня, в наш день?
— Да ведь ты все равно знаешь, что ты единственная звезда на моем небосводе, — сказал Начо Кайседо, и оба рассмеялись. Секунду поколебались и обнялись.
Обнялись в последний раз.
Часть третья
1
Но кто эти самые неприятные гости — говоря словами Уриэлы, — кто те самые принципалы — говоря словами магистрата, — что они делают, что их беспокоит, в каком порядке или беспорядке они заявятся?
Перевалив за полдень, время неумолимо шло, небо хмурилось тучами, угрожая дождем, и вдруг проглянуло солнце, безжалостное солнце высокогорья, и окрасило пунцовым шеи юных бейсболистов; мальчишки лениво пасовали друг другу мяч; им больше хотелось сидеть на заборе и следить за перипетиями празднества, куда уже прибыла белая мулица, в их глазах — наиболее почетный гость, неизменно пребывающий в фокусе их внимания: вдруг к тому времени, когда все будут танцевать, им разрешат войти и покататься на муле? А почему нет? Они же знают Уриэлу Кайседо.
Их мамы не отставали от своих отпрысков, всецело отдавшись подглядыванию: для молодых скучающих женщин нынешняя пятница обещала стать днем, избавляющим их от скучной и вечной повседневности. Может, их даже пригласят на танцы, и тогда они позволят себе удовольствие принять или же отклонить это приглашение. А почему нет? Они же знают магистрата Кайседо.
Прибытие монсеньора Хавьера Идальго и его юного секретаря, падре Перико Торо, оправдало эти ожидания: поначалу зеваки подумали, что доставивший их черный лимузин на самом деле принадлежит похоронному бюро, разве что прибыл без гроба. Святые отцы высадились из авто, и сияющее в полнеба солнце немедленно убедило их в существовании адского огня; двигались они рука об руку и решили на секундочку остановиться и отдышаться — два черных ворона на солнцепеке. Но стоило им позвонить в дверной звонок, как в тот же миг день померк: тучи закрыли солнце, над миром пророкотал поистине апокалиптический гром, и сразу вслед за этим хлынул дождь, будто циклопических размеров гигант пустил на землю струю мочи — это предостережение?
За спинами двух насквозь промокших теней исчез силуэт архиепископского лимузина, черного и длинного, как будто созданного возить гробы. Соседские кумушки в полуобморочном состоянии (а как понять такое превращение — потоп, мгновенно сменивший жгучее солнце?), бейсболисты, постовой — все стали свидетелями явления святых отцов, столь же похоронно-мрачного, сколь и блистательно освещенного — под потоками воды, извергнутыми черными тучами, в синем сверкании молний монсеньор Идальго поддерживал полы своего черного одеяния, раздуваемого ветром, а секретарь вскачь пустился ловить берет, сорванный вихрем с головы священника. Водворив головной убор на место, монсеньор и его секретарь встали перед дверью и принялись ждать.
К ним вышел магистрат собственной персоной. И повел гостей за собой.
Дверь захлопнулась, за ней остался ливень.
Имея за плечами те же шесть десятков лет, что и магистрат, монсеньор Хавьер Идальго выглядел при этом существенно старше: одутловатый и сутулый, глаза кажутся двумя малюсенькими красными щелками под начисто отсутствующими бровями. К своему глубокому сожалению, Уриэла так и не могла избежать соблазна сравнить голову монсеньора с головой своей черепахи, и это сравнение не принесло ей ни малейшего удовольствия, поскольку, с ее точки зрения, оно послужило оскорблению черепахи. Из всех дочерей магистрата только Уриэла открыто выказывала презрение к монсеньору. Корни этого презрения были ей хорошо известны: несколько лет назад она случайно оказалась свидетельницей спора между родителями по поводу некой тайны монсеньора, однако Уриэла возненавидела его еще задолго до того спора, в раннем детстве, в силу простого детского инстинкта, как объясняла она.
Монсеньор Идальго и не подозревал, что тайна его таковой уже не является; ему и в голову не могло прийти, что Начо Кайседо допустит по отношению к его персоне подобную нескромность: он крестил всех дочерей магистрата, исповедовал самого магистрата и его жену, он знал их как облупленных, и ежели святому отцу и не привелось благословить их бракосочетание, то исключительно потому, что в тот момент он осуществлял служение в нью-йоркском приходе, куда был выслан из архиепископства Медельина после «его первого мальчика». Дело в том, что монсеньор Идальго являлся растлителем мальчиков и осквернителем служек, содомитом, абьюзером, похитителем и насильником, но в то же время — другом магистрата. Будучи уроженцами Попаяна, оба они учились вместе в старшей школе и с тех пор составляли одну шайку-лейку.
В подробности этой тайны Уриэла оказалась посвящена одним прекрасным утром, услышав спор из-за закрытой двери: сеньора Альма пыталась воспрепятствовать тому, чтобы магистрат вмешивался в дело монсеньора. Фокус был в следующем: хотя католическая братия и даже сам папа вину с монсеньора полностью сняли, однако по прошествии лет оказалось, что жизнь приняла другое решение. Первый его мальчик вырос: из шестилетнего розового карапуза он превратился в дюжего великана с адвокатами и душой, исковерканной во времена первого натиска монсеньора. Монсеньор уже заплатил миллионы, однако предстояло заплатить втройне; однажды, служа воскресную мессу, святой отец увидел этого верзилу с рожей палача в первом ряду собора, а позже, во время причастия, раздавая святые просфоры, он с ужасом заметил жертву насилия среди прихожан, и когда подошла его очередь, великан разинул похотливый рот и принимал святое причастие свивая и развивая язык, как змея, да и тело Христово заглотил целиком, словно это была не просфора, а нечто совсем иное; рыдая, монсеньор Идальго признался магистрату, что едва не лишился чувств, едва не рухнул на пол — в полном облачении, с чашей в руках. А самое главное,
