что я оставляю этого человека в вашем заведении с предоплаченными расходами на трехдневное пребывание. После чего я немедленно уйду.
— Расписку? Но я не умею писать.
И снова все рассмеялись, кроме охотника. Одна из девушек встала и опустила ему на плечи руки. Голос ее прозвучал у него над ухом:
— Ох, какой же серьезный мужчина: ни разу не засмеялся, не улыбнулся! Идемте со мной, а? Там и расскажете, почему вы такой неулыбчивый.
Охотник резко поднялся. Улыбки погасли на лицах; стул охотника упал; его никто не поднял.
— Держите, сеньор, — сказал наконец охотник и протянул пачку банкнот. Довольный дядюшка Хесус взял деньги. — Воля ваша. Я свое выполнил. Только не вздумайте появиться в доме сеньоры Альмы. Ваш племянник сказал, что выставит вас за дверь и даст под зад коленом. А я могу устроить и чего похуже.
Дядюшка Хесус его, казалось, не слышал; он склонился над пачкой денег, будто пересчитывая, вынул то ли три, то ли шесть бумажек и протянул их охотнику. Тот хлопнул по этой руке, бумажки упали, девушка, стоявшая рядом, наклонилась за ними, собрала и спрятала под бюстгальтер.
— Деньги падают с неба! — воскликнула она.
Дядюшка Хесус пожал плечами, охотник вышел из комнаты в сад, где столкнулся с девушкой, ходившей за сигаретами.
— Уже уходишь, папочка, так скоро? — спросила она и быстро, так, что охотник не успел увернуться, схватила его за то, что у мужчин между ног, нежно, но крепко, со страшной силой сжав на мгновение кулак.
«Боже правый, — подумал Лусио Росас, — она ж мне их совсем оторвет».
Он почти бегом выскочил из этого дома в сопровождении новых взрывов хохота. Оказавшись на улице, поклялся, что в Боготу не вернется. Пока не время. Слов нет, ему хотелось покинуть Чиа поскорее, но он не может допустить, чтобы Хесус вышел победителем. Значит, не лишнее проследить за ним до темноты.
Паренек за стойкой пивной вновь увидел в своем заведении мужчину с черной повязкой. Тот вновь попросил пива и опять, не прикладываясь к бутылке, встал с нею в дверях, не сводя единственного глаза с дома напротив.
5
Францию мучили сомнения: она разрывалась между двумя мужчинами. Один как будто ее обнюхивал, другой вот-вот заплачет. Она подумала, что впору смеяться — или просить о помощи? Ситуация, похоже, становится хуже некуда. Двое мужчин сцепились друг с другом; теперь ее как будто и не существует ни для того, ни для другого, и тут вдруг рычит Ике:
— Мне нужно поговорить с Францией наедине, ты меня понял?
Родольфито Кортес пока не понял.
Хриплый рык Ике усилился, как будто его кто-то душил:
— Испарись.
Родольфито Кортес не испарился. Не мог.
— Исчезни, жаба. — И повторил, рыча: — Я же тебе сказал — исчезни.
Но жаба, обуянная самым тупым страхом, никак не могла исчезнуть. На помощь несчастному пришел не на шутку встревоженный голос Франции.
— Я хочу есть, — сказала она. — Нам пора вниз.
— Франция, — удалось выдавить из себя Родольфито, — газета лжет, клянусь. — В газете напечатали чистую правду, но в это мгновение ему казалось, что газета лгала. Он был в этом уверен. — Нас хотят разлучить. Ты должна мне поверить, или — нам конец, крышка. Я себя убью. Наложу на себя руки. Клянусь.
— Ты себя убьешь? — переспросила Франция.
— О чем это вы? — Ике удалось сформулировать вопрос, продравшись сквозь жгучую страсть: он ничего не понимал и приходил в отчаяние.
Но ни Франция, ни Родольфито, стоявшие напротив друг друга, глаза в глаза, его не слышали.
Тут в комнату вошла сеньора Альма. И с одного взгляда поняла, что именно здесь происходит.
— Обед на столе, смутьяны. Что вы здесь делаете? Ждете, чтобы я принесла ремень расшевелить вас? Вы для меня дети, дорогие мои, так что имею полное право вас высечь, будь на то моя воля.
Франция выбежала из комнаты. Первый раз в жизни она была благодарна матери за властность и силу. За Францией, понурив головы, последовали Ике и Родольфито, замыкала шествие донья Альма. «Как же я вовремя, — думала она, — а то эти двое едва ее не разорвали, дергая за руки в разные стороны. Ну и рожи, прости господи, ну и рожи — в аду краше».
6
— Еще и девственница! Подарок небес, — с изумлением произнес Цезарь несколько влажным, умоляющим голосом. — Придется поднажать, моя благословенная, потерпи немножечко.
И натужно засопел. Его пышущая жаром липкая щека орошала потом личико задыхавшейся Ирис.
— Лучше бы тебе не напрягаться, — раздался за спиной мужа голос Перлы, — а то лопнешь с натуги, кишка с салом, жирный боров. — И с размаху треснула муженька книгой по голове.
Цезарь Сантакрус, накрыв руками голову, со стоном подался назад и чуть было не упал на пол, запутавшись в спущенных штанах.
— Принесла же тебя нелегкая, сучка, — пробормотал он.
Судорожно всхлипнув, словно в агонии, Ирис Сармьенто соскочила с черного письменного стола и опрометью бросилась из библиотеки прочь, поправляя на ходу юбку; было слышно, что она плачет.
— Успокойся, Ирис, не так все ужасно, — крикнула ей вдогонку Перла, — мы еще обсудим это с тобой наедине.
И у нее хватило еще пороха в пороховницах, чтобы как следует толкнуть муженька в грудь; тот упал на пятую точку, а она швырнула книжку прямо ему в лицо, — книга оказалась первым орудием, попавшимся ей на глаза, когда она вошла в библиотеку и увидела, что муж ее пытается изнасиловать Ирис. Выставив вперед локоть, Цезарь защитил физиономию от прямого попадания книги.
— Уже наклюкалась, сука.
— Не совсем, а то бы убила тебя, пошляк. Хочешь, чтобы я отправилась с докладом к твоей тетке? Она же о тебе такого высокого мнения; ей и невдомек, что ты вытворяешь в ее собственном доме с ее же воспитанницей.
На несколько секунд оба застыли друг перед другом: он — сидя на полу с вечной улыбкой от уха до уха, а она — прожигая его ненавидящим взглядом. Наконец Перла попятилась к двери и с грохотом ее захлопнула.
Судя по всему, к таким сценам она давно привыкла.
— Одевайся, в конце-то концов, — скомандовала она, — или я расскажу донье Альме о том, что видела собственными глазами, и не только ей, но и магистрату — у него тоже есть стволы, не только у тебя, дегенерата.
— У магистрата? — Улыбка Цезаря сделалась презрительной.
— Если не у него, то у его телохранителей, той парочки мордоворотов, что шастают тут. Давай уже, одевайся!
— Попридержи язык, сучка, а то ты мне на нервы действуешь.
И тихо-мирно, словно все было уже
