пруд пруди разной прислуги, а ты — моя сестра, так что просто обязана поесть со мной. — И она протянула Ирис нож и вилку, после чего вооружилась своими приборами и приступила к куску рыбы.
Ирис была мертвенно-бледной. Через силу она принялась за телятину.
— Имей в виду, — предупредила Уриэла, — имеется и клубничный сорбет, это если ты вдруг мясом подавишься.
Они были ровесницами, вместе росли, вместе учились в средней школе, и хотя сеньора Альма позаботилась о том, чтобы каждый сверчок знал свой шесток (Ирис она послала на курсы кройки и шитья, в то время как Уриэла продолжила обучение в старших классах), девочки оставались самыми близкими подругами и вместе ходили в кино. Однажды в задумчивости Уриэла даже допустила, что Ирис ей роднее старших сестер.
— Свекольный салат — просто объеденье, — объявила во всеуслышание Чаррита Лус.
— А что скажете о баритоне? — осведомилась Уриэла.
— Нечто прилизанное и картоноподобное, но сгодится, — вынес вердикт Сесилио.
— Райский голос, — не согласилась с ним Чаррита Лус, весьма рослая и костлявая мулатка с подернутыми поволокой глазами. — Солнце пальцем не закроешь.
Сесилио Диес поднял глаза к небесам, сощурился; поискал солнце; поднял палец.
— Я закрыл, — объявил он.
Чаррита Лус взорвалась:
— Ох, Сесилито, ты прям как маленький!
После чего все продолжили есть в гомоне толпы, посреди сельвы ртов, без конца открывавшихся и закрывавшихся, без остановки чем-то хрустевших и что-то глотавших. И тут вдруг Уриэла почувствовала, как рядом с ней что-то вспыхнуло, по крайней мере, ей так показалось, и это была Ирис, лицо которой залилось жарким румянцем, сделалось красным, как поспевший помидор. Уриэла перестала есть, собираясь спросить, что случилось, как вдруг и сама обнаружила причину неожиданного смятения Ирис: к ним приближался кузен Цезарь. В одной руке он держал тарелку с куском молочного поросенка, в другой — вилку.
— Ирис, — сказал он, — уступи-ка мне место, а себе поищи другое, в кухне.
Вмешаться Уриэла не успела и только с недоумением смотрела, как Ирис выскакивает из-за стола с тарелкой и исчезает в толпе, понурив голову.
На освободившееся место опустился кузен Цезарь с застывшей на лице гримасой хохота.
Поздоровался с Сесилио, потом с Чарритой. А Уриэлу схватил за руку, потому что она явным образом намеревалась пойти со своей тарелкой вслед за Ирис.
— Моя всезнающая кузиночка, — начал он. — Я столько лет о тебе думал, мечтал загадать тебе одну загадку, так сделай мне одолжение, сжалься надо мной. — Говоря это, он не забывал поглощать свою порцию поросятины, не обращая особого внимания на то, что нут и зеленый горошек сыплются изо рта на стол.
Сесилио и Чаррита встретили его слова с воодушевлением.
— Загадку? — переспросила Чаррита.
— Уриэла — самая премудрая в этой семье, — сообщил кузен Цезарь, — зайка-всезнайка, разве вы не знали? Но я заучил на память одну загадку, которую она ни за что не отгадает.
Сесилио Диес решительно фыркнул:
— Ставлю тысячу песо на то, что отгадает.
— Годится, — сказал кузен Цезарь и на несколько секунд обратил свою сияющую физиономию к Уриэле. Наблюдал, как она ест. Наконец, словно бросая вызов, принялся декламировать:
Если не был вчера понедельник,
и нет трех дней до предпоследнего дня недели,
если послезавтра не вторник,
а позавчерашний день не стал третьим,
если до четверга не три дня,
да и завтра никак не воскресенье,
то какой же сегодня день?
— Четверг, — ответила Уриэла. После чего вскочила на ноги и заявила: — Не забудь получить свои тысячу песо, Сесилито, а то эта свинья точно забудет.
И побежала искать Ирис.
6
Лиссабона шла в дом, в столовую, лавируя между столиками и людскими телами в саду, и вдруг остановилась как вкопанная: она почувствовала, что кто-то взывает к ней взглядом, что какая-то пара глаз притягивает ее; или же это оттого, что она учуяла нечто властно влекущее к себе? След кисловатого запаха, лишавшего ее покоя? Она вдохнула эти испарения и, что самое удивительное, обернулась взглянуть на густую сельву людских душ, роящихся в стремлении пожрать плоть, и там увидела его — одинокого, от всех обособленного, словно вокруг никого и не было. Весь мир исчез, тишина воцарилась: единственным оставшимся во всем свете существом оказался этот Сирило Серка, тот самый баритон, что незадолго до этой минуты голосом не от мира сего обратил ее в ледяную глыбу, тот старик, что мог бы быть ее дедушкой, пронеслось у нее в голове, вон тот, прожаренный солнцем, и вроде бы ниже ее ростом. Да нет, одного с ней роста; это тот смешной старик, что не только не сводит с нее глаз и улыбается, но еще и идет ей навстречу.
Капелька пота соскользнула из подмышки и поползла вниз, повергнув девушку в смятение — да с чего ей потеть? — как будто бы она пробежалась по шоссе, идущему в гору. И ей почудилось, что все усиливающийся горький аромат исходит от нее самой, однако вмиг стало понятно, что это не так: это точно от него, заключила она. И ощутила какое-то ошеломляющее доверие к этому баритону, а он уже кладет ей на плечи руки, уже привлекает ее к себе и целует в щечку; Лиссабону словно ударило током, и она сама не узнавала себя: странную, словно пыльным мешком ударенную, в состоянии частичной потери сознания — она сейчас упадет? «Какая же я идиотка, единственное, что для меня существует, — обожженное солнцем лицо пятидесятилетнего мужчины, который, ко всему прочему, не снимает с меня рук, и его голос».
Лиссабона слушала.
— Ваш батюшка пригласил меня пообедать в столовой вместе с вами, но меня опередил этот Пепе Сарасти, а вы, вероятно, знаете, какие сказки он обо мне рассказывает, что я, дескать, выучился петь, пока умерщвлял скот. На самом деле я выучился петь, пока мечтал, Лиссабона. Поэтому я предпочел бы поесть здесь, в саду, подальше от этого Пепе. Составите мне компанию? Могу ли я надеяться на такое счастье? Свободный столик у меня уже есть.
Лиссабона слушала. Не в силах произнести ни слова.
Неловкая, словно погруженная в транс, шла она вслед за Сирило Серкой — не только баритоном, но одновременно и мясником, напомнила она себе, к собственному неудовольствию.
Лиссабона больше не слышала его и уж тем более гостей; она прислушивалась исключительно к себе, к крикам внутри нее самой, к биению и трепету — это ее дыхание, что ли? Она ведь медсестра, через год получит диплом, и что тогда с ней будет?
