несчастье, частично переложить на подругу груз случившегося с ней кошмара, но тут появилась Хуана: Ирис срочно понадобилась ей в кухне.
Ирис побрела вслед за старой кухаркой.
Шла покорно, пробираясь сквозь толпы гостей. И вдруг обо всем позабыла.
Вдруг оказалось, что в голове у нее — только выходной день и Марино Охеда: выходной день, ее выходной день, ее день.
Тогда она бросилась к тому самому углу в кухне, где под столом стоял мусорный бак, засунула руку в отбросы и выудила оттуда деньги.
8
Еще раньше, чем Франция успела присоединиться к группе девушек, еще до того, как начал петь баритон, Родольфо Кортесу удалось-таки сбежать от Ике и, растворившись в толпе, отправиться на поиски Франции; он думал, что вернул ее, что вот же она, снова здесь и мирно щиплет травку у него на ладошке. Когда он стал умолять ее поверить ему и поклялся, что в противном случае просто покончит с собой, глаза Франции увлажнились от счастья: их любовь непотопляема. В тот же миг его острым жалом пронзило возбуждение, и он был всецело уверен, что ее тоже. И он озадачился вопросом, не совершил ли ошибку, решив жениться на Гортензии Бурбано Альварадо, дочери губернатора дель Валье, не лучше ли ему сохранить помолвку с дочерью всемогущего магистрата? Но поезд уже ушел, напомнил он себе и энергично скрестил пальцы: наилучший выход — завершить эту историю любви золотой брошью, найти какую-нибудь укромную дыру, любую каморку в этом безумном замке, пусть даже под лестницей, раздеть там Францию и заняться с ней любовью так, как никогда прежде, оттрахать ее в последний раз.
Францию он желал до боли. Боль поселилась внутри него. Собственная страсть его ужасала. Но внутренняя лихорадка ничем себя не проявляла: ни на его лице, ни в голосе. Он вел себя как робкий лягушонок — он и сам об этом знал и уверял себя, что в этом и заключается власть Родольфо Кортеса над миром.
Наконец-то он увидел Францию и приблизился к ней.
Взял ее за руку повыше локтя и вывел на миг из круга подруг. И с несвойственной ему ранее страстью поцеловал под ивой. Договорился о встрече в ее комнате после трапезы. Франция будет обедать в кругу семьи, за одним столом с монсеньором и магистратом. Родольфито прекрасно понимал, что там обязательно будет и Ике, двоюродный брат Франции — «женишок твоего детства», — с горечью сказал он ей, — и поэтому предпочел остаться незамеченным, пообедать в саду, а потом подняться в комнату Франции, где они и воссоединятся. На том они и порешили, поглядывая друг на друга с неким озорством и любопытством, как пара заговорщиков. Ни тот, ни другой не обратили внимания, что в размытом пятне из множества лиц маячит и лисья мордочка Рикардо Кастаньеды, который сосредоточенно их слушает. Шпионить за Родольфито поручил ему Ике, и это принесло свои плоды. Такого Ике никак не ожидал: Франция и это земноводное договариваются о свидании после обеда — ни больше ни меньше.
Родольфито Кортес ликовал. Он возродится. Даже аппетит проснулся. Посему нашел себе местечко за столиком, занятым двумя незнакомцами: Батато Армадо и Лисерио Кахой, парочкой гигантов, тайных протеже магистрата, его скромных и молчаливых телохранителей. Рядом с ними, в абсолютном молчании, он прослушал голос баритона, проникся словами сеньоры Альмы и смирился с тем, что будет пить аперитив, пролагающий дорожку к обеду, позволяя течь времени, что приближает столь желанную для него минуту, когда он возляжет с Францией на ее ложе, как раз там, где он сидел рядком с Ике, там, где он был унижен, где его унизила сама Франция, напомнив об ограблении на Девятнадцатой улице. Это унижение усилило не только его негодование, но и похоть: он еще сильнее возжелал Францию, он возжелал видеть и чувствовать ее обнаженной, растормошить ее. Все это он вопил про себя.
К этому моменту у него уже завязался разговор с двумя шкафами за столиком. Они и в самом деле представляли собой индивидов достаточно корпулентных и прямоугольных. С лицами плохих парней, подумал Родольфито. Они сообщили, что работают шоферами в министерстве юстиции, что магистрат для них как отец родной.
— А вы? — спросили они него. — Вы юрист?
— Я — биолог, — ответил Родольфито. — И жених Франции Кайседо Сантакрус, старшей дочери магистрата.
Телохранители выслушали эти слова с явным недоверием: почему же он в таком случае не обедает с семьей магистрата? Но спрашивать не стали, однако вопрос вроде как повис в воздухе. Он явственно читался в глазах гигантов, в непроизвольном движении губ, выдающем разочарование. Родольфо Кортесу не хватило времени придумать ответ на этот невысказанный вопрос: во-первых, официанты стали разносить блюда, а во-вторых, на остававшийся свободным стул плюхнулся Рикардо Кастаньеда, жуткий братец ужасного Ике Кастаньеды.
В ту же секунду официант поставил тарелку перед Рикардо, который поприветствовал телохранителей кивком, а Родольфито — дружеским хлопком по плечу.
— Не бойтесь, — зашептал он бедняге, не положив в рот ни кусочка, — я совсем не такой, как мой брат.
Родольфо Кортес окаменел, остановив вилку и нож на полпути к дымящейся тарелке.
— Более того, — продолжил Рикардо с самым искренним видом, — приношу вам свои извинения, если вдруг братец был с вами груб. Мне прекрасно известно, что вы не кто иной, как молодой человек моей кузины, и даже никак ее официальный жених? Не тяните резину, ясно? Потому как должен вам сообщить, что Ике с самого детства из-за Франции помирает. Та детская любовь просто с ума его сводит. Дома-то мы вообще за него переживаем; мама подумывает обратиться к специалисту. Я знаю о том, что случилось между вами сегодня утром. Ике велел вам испариться, так? Ике уже многих испарил, должен вам сказать, но сегодня он огорчился. Несмотря на темперамент, обычно он сожалеет о своих глупостях. И сегодня пожалел, клянусь. Франция сама назвала его безумцем. И сама попросила его не вмешиваться в ее жизнь. Не так давно, в столовой. Нет-нет, не вставайте. Позвольте, я вам все расскажу. Я своими ушами слыхал тот нагоняй, который Ике от нее получил, и совершенно заслуженно. А мой братец именно что сумасшедший, я абсолютно согласен с таким диагнозом. Представляете, выслушав слова Франции, Ике не внял им и в себя не пришел, а скорее наоборот, рассвирепел, как и всегда. И покинул столовую, не прощаясь. Ике ушел. Ушел с юбилейного торжества, говорю я вам. Мы с Францией пошли вслед за ним, но когда выглянули на улицу, бедняга Ике уже
