Сейчас у нее, без сомнения, артериальное давление повышено, а температура тела бьет все рекорды — тысяча градусов? «У меня на лице пот градом, и ладони тоже вспотели, и все тело потное, будто водой окатили»; и она тяжко вздохнула, как будто освобождаясь от бремени — бремени самой себя.
Она села за дальний столик — столик, который нашел он, между цветочными горшками, под высокими золотистыми папоротниками; их длинные листья, как пальцы, ласково касались ее волос.
— Какие же у тебя глаза, Лиссабона, — произнес баритон, не сводя с нее взгляда. — Они сияют.
Однако желтые глаза баритона сияли еще ярче: над нею, врезаясь в нее, ощутимо проникая внутрь, все глубже и глубже. Официант приносил им дымящиеся стейки, клубничные шербеты; Лиссабона не знала, из-за этого ли угощения или из-за неизвестности желудок ее сжимался, кишки сворачивались, внутри порхали бабочки. «Это все из-за его голоса», — с огромным трудом пробилась в ней мысль, а бабочки замельтешили еще сильнее, словно с ума сошли, и, безмерно удивившись самой себе, тому, что с нею творится, она позволила себе даже захихикать, как совершившая дурацкую ошибку маленькая девочка; мясник Сирило Серка, внимательно наблюдавший за ней, за каждым ее жестом, невольно, а может быть, намеренно рассмеялся вместе с ней, оба склонили головы, и головы эти друг друга касались. Оба были счастливы. Не сознавая этого.
В сознание Лиссабоны вновь прорвался его голос: — Вы — старшая из сестер?
— Я — вторая, — ответила Лиссабона. — Мне двадцать пять лет.
Зачем она упомянула свой возраст? Никто ее об этом не спрашивал.
Сирило подхватил тему:
— А мне пятьдесят, Лиссабона, я мог бы быть твоим отцом, но не дедом.
Неужто он услышал ее мысли о том, что Сирило мог бы быть ее дедушкой? Или она произнесла это вслух? Лиссабона опять покраснела, качнула головой, вновь рассмеялась и обрадовалась тому, что ребята из «Угрюм-бэнда» забрались на подмостки и зазвучала музыка; она обрадовалась тому, что баритон поднялся и предложил:
— Потанцуем?
7
Ирис Сармьенто не имела ни малейшего желания сообщать всем и каждому о том, что случилось у нее с Цезарем Сантакрусом. Сказать об этом она собиралась только Уриэле. Чтобы разделить с ней охватившее ее опустошающее чувство одиночества: что с ней станется, если вдруг не будет сеньоры Альмы? Этот вопрос появился у нее в голове сразу после перенесенного насилия. Первый раз в жизни ей открылось, кто она есть. То, что она испытала, никогда не могло бы произойти ни с одной из сестер Кайседо, подумалось ей. Ее зовут Ирис Сармьенто, и даже эта фамилия придумана; нет у нее ни настоящей фамилии, ни отца, ни матери, ни сестер и братьев. За исключением Уриэлы и сеньоры Альмы, абсолютно никого не затронет, если она сбежит на пастбище или бросится под утренний поезд.
Покрасневшее лицо кузена Цезаря между ее ног, его нос, который ее обнюхивает, его рот и зубы, которые ее кусают, да и вся его мокрая от пота рожа остались мерзким воспоминанием, от которого ее едва не выворачивало наизнанку. Кроме того, это был ее позор, ее унижение: как будто по ней боров в свинарнике потоптался. Она чувствовала отвращение к себе самой; встать бы сейчас под душ или хотя бы сменить нижнее белье.
Напрасными оказались ее попытки открыть Уриэле всю эту гнусность, пока обе они доедали свой обед в «детском уголке» — вытянутой части сада, где среди пенопластовых жирафов под воздушными шарами и лентами серпантина были расставлены маленькие столики. Именно там нашла и отловила троих Цезарей донья Хуана, чтобы они, в конце-то концов, пообедали; трое мальчишек спрятались в огромную, стянутую металлическими обручами бочку из американского дуба — та стояла без крышки, украшая собой угол сада. А как только Цезари увидели Уриэлу, они вынудили ее пообещать, что после обеда пойдут на задний двор вместе: они хотят показать ей кое-что интересное, — а потом сразу же наполнят бассейн водой, да? И тогда можно будет поплавать. Как только эта троица окружила Уриэлу, Ирис едва не расплакалась. У нее возникло чувство, что она лишилась точки опоры всей своей жизни, что земля уходит у нее из-под ног, разверзается и заглатывает ее: разве эти мальчики — не сыновья Цезаря Сантакруса? Как она теперь может пожаловаться, что совсем недавно Цезарь распростер ее на черном столе и… и появилась Перла? Как рассказать о том, как после этого Перла пришла к ней в кухню и прямо там, среди целой толпы горничных и поваров, в клубах поднимающегося над кастрюлями пара, тайком просила у нее прощения? И как поведать, что та насильно всучила ей целую пачку банкнот и еще раз повторила: «Ничего же страшного не случилось, Ирис, мы просто возьмем и забудем об этом, правда же?»
Сказала и ушла.
Возмущенная до глубины души, Ирис побежала к стоявшему под разделочным столом мусорному баку и выбросила в него пачку денег.
А теперь, понятия не имея, по какой причине — вероятно, желая развеять скуку откровенно зевающей Уриэлы, — вместо того чтобы раскрыть всю эту убийственную для нее правду, Ирис заговорила вдруг о Марино Охеде. И ограничилась исключительно рассказом о том, как охранник без конца попадается ей на глаза, словно преследует, как он ей улыбается и как буквально сегодня попытался поцеловать ее в гараже.
— Мне показалось, что я умираю, — сказала Ирис.
— Что ты умираешь, — повторила Уриэла. — От наслаждения?
И засмеялась, наперекор буре, терзавшей в эту минуту сердце Ирис. Вслед за ней рассмеялась и Ирис, в отчаянии оттого, что не смогла рассказать Уриэле, о чем собиралась. Так и не открыв ей свою неприкаянность, она продолжила говорить о Марино: он спрашивал, есть ли у нее выходной день, когда они могли бы куда-нибудь вместе пойти. Выходной, повторила про себя Уриэла, донельзя огорченная и пораженная: ведь у Ирис и в самом деле не было ни одного свободного дня. Конечно же, сама Ирис свободна, подумала она, — или же нет?
— Ладно, я поговорю с мамой о твоих выходных, — пообещала она, сочтя вопрос исчерпанным.
Ей и в голову не могло прийти, какие бездонные адские пропасти клокотали в груди Ирис, вновь попытавшейся поделиться с Уриэлой своим секретом. Но сделать это ей так и не удалось: Уриэлу внезапно похитила целая толпа детей — мелкие горели нетерпением пойти с ней во двор и поразить зрелищем дохлой собаки.
Но Ирис все еще не хотелось отпускать от себя Уриэлу, она уже готова была окликнуть ее, чтобы пожаловаться на свое
