что стало его личной голгофой, это причастие палача повторялось еще и еще раз, каждое воскресенье, а монсеньор абсолютно не мог сделать ничего, чтобы положить этому конец, разве что обратиться к Начо Кайседо. Только магистрат мог ему помочь, и тот помог: судья поверил или сделал вид, что поверил, в неповинность монсеньора. Но Альма Сантакрус оказалась не так легковерна, однако она была мудра, хоть и на свой лад; она просто выкинула этот случай из головы, точно так же как навсегда утрачивала память о других связанных с правосудием делах, которыми магистрат с нею делился — стремясь, по-видимому, несколько облегчить свой груз. Магистрат вынудил монсеньора и жертву его насилия подписать некий документ и убедил монсеньора воспользоваться финансами Колледжа «Аве Мария», ректором которого тот являлся, чтобы выплатить остальные миллионы, самые последние, и кошмар развеялся: лишенный невинности, благодаря Начо Кайседо, навсегда перестал появляться на мессах, монсеньор навсегда перестал отдавать тело Христово бьющей хвостом змее, и тоже благодаря магистрату, и вновь терзался горькими плодами своего греха. Так как же было не приехать на его юбилей, как же его не благословить?
Следом за церковниками прибыл оркестр Сесилито — донельзя голодный, с огромным желанием пообедать, причем чем раньше, тем лучше.
Темная туча ушла, по небу плыло черное, но все же солнце. Бейсболисты, как и их мамочки, разинули рты при появлении в поле зрения колымаги с оркестром — клетки из зоопарка. Участники «Угрюм-бэнда», или «Тропического оркестра», вылезали один за другим с инструментами в руках. Все они были молоды, но у всех дрожали коленки, веки опухли, а губы отличались оттенком сливы; одеяния музыкантов — замызганные, в паутине — криком кричали о том, что их владельцы неделями не моются, и, как на то прозрачно намекало само название оркестра, те не выглядели удовлетворенными жизнью или же хмурились по всеобщему согласию в честь самих себя. Женщина среди девяти оркестрантов была только одна — вокалистка и танцовщица Чаррита Лус.
Глава группы Сесилио Диес — он являлся крестником Альмы Сантакрус и специализировался на конгах, кубинских барабанах — с ног до головы был в черном. В черной широкополой шляпе, с черными до синевы баками и черной козлиной бородкой, это был вылитый Мефистофель от музыки. Всему свету было известно, что он женат и уже обзавелся детишками; узкий круг был осведомлен о том, что он гомосексуал и влюблен в Момо Рейа, флейтиста его группы. Сесилито, сыну неудачливого аккордеониста и выходцу из родного городка Альмы, крупно повезло, что сама Альма Сантакрус занималась его судьбой: она оплатила его обучение в консерватории и не обеспокоилась в тот момент, когда Сесилито решил, что консерватория не стоит и выеденного яйца, — сам он куда круче. Она взяла его под свое крыло, помогла ему собрать собственный оркестр, и случилось чудо: «Угрюм-бэнд» завоевал всю страну; а теперь они сыграют в доме Альмы Сантакрус, и не столько потому, что та является матерью оркестра, сколько потому, что она крестная мать их руководителя и барабанщика, Сесилио Диеса.
Однако превращение в человека-оркестр числилось не единственным подвигом Сесилио. Однажды в приступе ревности, порожденной проблемами мужского любовного треугольника, одним ударом конги по голове он угробил своего первого саксофониста. Тот был красавчиком, и все было при нем — так почему ж он не смог к тому же быть верным? Начо Кайседо сделал все, чтобы Сесилито не отправился разнообразить собственным участием танцульки в казенном доме: оградил его от любых подозрений в национальном масштабе, избавил от наказания, освободил от греха. Так как же не сыграть ему в этот день у магистрата?
2
Приехал дядюшка Лусиано, брат магистрата и производитель детских игрушек, с супругой Лус и дочерями Соль и Луной[9]; прикатил Баррунто Сантакрус, брат Альмы, с супругой Сельмирой и сыном Риго; прибыл Хосе Сансон, кузен магистрата; Артемио Альдана, друг его детства; всеобщий знакомец Огниво, кузен Альмы; небезызвестный Тыква, другой ее кузен; Батато Армадо и Лисерио Каха, сумрачные подопечные магистрата — в действительности его самые преданные и незаметные телохранители; рекламщик Роберто Смит, прославившийся своим отвратительным характером, постоянный клиент магистрата; университетский профессор Маноло Зулу; экспортер бананов Кристо Мария Веласко и его пятнадцатилетняя дочка Марианита; Конрадо Оларте, профессиональный фокусник; Юпанки Ортега, визажист для мертвецов и владелец бюро похоронных услуг «Ортега» — сам он предпочитал именовать себя танатокосметологом; Пепе Сарасти и Леди Мар, стоматологи; ректор Далило Альфаро и Марилу, учредители и владельцы школы для девочек «Магдалина»; близнецы Селио и Кавето Уртадо — учителя естественных наук той же школы; учительница изящных искусств Обдулия Сера; профессиональный велогонщик и преподаватель физической культуры Педро Пабло Райо; учителя начальной школы Роке Сан Луис, Родриго Мойа и Фернанда Фернандес; два Давида — библиотекари; мясник Сирило Серка, в другой своей ипостаси — баритон-любитель; парочки помолвленных: Тео и Эстер, Чео и Брунета, Ана и Антон, а также пары, известные как Дживернио и Сексилия, Сексенио[10] и Уберрима[11]; экспортер крепких алкогольных напитков Пепа Соль и ее муж Сальвадор Кантанте — немой, к тому же трубач; владелица супермаркета, всем известная как Курица; сестрицы Барни — певички танго; семейства, обладатели прозвищ, которые использовались исключительно за глаза: Цветики, Майонезы, Жала с еще здравствующими дедушкой и прадедушкой, Черепа, Боровики, Неумехи, Мистерики, Овечки из Речки; огромная, в трехэтажный дом, волна разнообразных имен и разрозненных лиц, простодушных и на что-то надеющихся; когда же пошли чередой юрисконсульты, стажеры и клерки магистрата, его благодарные подчиненные и, в полном составе, служащие казначейства, то домохозяйки, наблюдавшие за процессией, констатировали без экивоков, что им ни разу в жизни не приходилось еще видеть лиц более злобных и одновременно тупых, и тогда головы посетила мысль, что в их квартал стекается вся ненависть мира, самая отборная глупость и злоба пополам с неотесанностью, то есть сам дьявольский дух — в испуге шептали они — или же отсутствие духа, люди без души, или люди бездушные, распутники и бесстыдники; на глазах соседей высокопоставленные чиновники подкатывали в служебных автомобилях, оплаченных правительством, с казенными шоферами и адъютантами, низшие же чины приезжали в такси, и обалдевшие свидетели в какой-то момент заметили, что улица кишит странными, словно налитыми кровью глазами, и один из низших чинов, шутки ради либо по той причине, что не был допущен в дом, от отчаяния решил проникнуть туда через балкон, так что зеваки увлеченно следили за тем, как он карабкается по оконным решеткам, достигает балкона, перекидывает через балюстраду одну ногу, потом
