чарку к губам Лина:
– Работай на меня, Юсуф.
– Я лишь ничтожный раб.
Его высочество не изволил сердиться на наглеца, который не принял у него из рук вино, и рассмеялся.
– Ты спас Беки. Взамен я сделаю тебя нойоном, а не рабом. Если справишься, сможешь даже стать командующим вроде Тогто и Чонгура! Желаешь чего-то еще? Просто скажи! В благодарность за спасение моей жизни я добуду тебе то, чего ты желаешь, что бы это ни было. Пойдем со мной, Юсуф.
– …Если вы скажете, чего на самом деле хотите от меня, я подумаю об этом.
– Подумаю?! Ты еще будешь переговоры со мной вести? Сколько дерзости для раба! – разразился смехом Хайсан. До того громким, что грудь ходуном заходила. До того сильно, что слезы выступили на глазах. Но вдруг принц понизил голос: – Я стану кааном. Обязательно стану! Но этому не бывать, если я не завершу несколько дел. Во-первых, мне нужно избавиться от старика к западу от Алтая. Тогда в империи отступит всякий, кто сомневался в моих способностях или принижал их. Во-вторых, до́лжно взять под контроль аристократию имперского дворца. Это возьмут на себя мать с братом. В-третьих, проявить осторожность и не позволить ни матери, ни младшему брату инакомыслия – это я поручил Иджил-Бухе. Если осуществить все это, я смогу унаследовать престол каана, в который так вцепилась хатун.
– Хотите, чтобы я пошел на битву с Хайду?
– Ты, конечно, будешь полезен на поле брани. Я возлагаю на тебя большие надежды. Но есть еще кое-что.
Вино расплескалось – Хайсан низко склонился к Лину и прошептал тише прежнего:
– Если только Иджил-Буха замыслит иное, убей его.
Прежде невозмутимый взгляд Лина вспыхнул. Когда он вздрогнул всем телом, Хайсан широко улыбнулся.
– Он чрезвычайно талантлив. А его природное обаяние притягивает людей. Я буду оберегать и лелеять его, пока он подпитывает мои силы, но стоит ему отвернуться от меня – заставлю его дорого заплатить: его предательство очень ранит меня. Но собственными руками мстить я не стану. Ведь я же его анда[45], его великодушный и умеющий прощать суверен. Если настанет день, когда мне придется подослать к нему убийцу, это будешь ты, Юсуф.
– Потому что вы не желаете, чтобы кто-то заподозрил в его смерти вас или ваших людей? Хотите, чтобы он был убит из личных мотивов, а не в угоду дворцовым интригам?
– Быстро схватываешь. Тебе это даст шанс отомстить. Смертью отомстить правителю, который так жестоко выбросил тебя. И больше не придется волноваться, не подошлет ли он очередного убийцу к тебе.
– А если Иджил-Буха вас не предаст?
– Что ж, если так, оно и лучше всего. Правда, как ни печально, в таком случае отомстить ты не сможешь. Иджил-Буха – мой драгоценный анда. Но вне зависимости от его судьбы ты получишь то, чего пожелаешь. Что угодно! Разве ж можно условиться на что-то лучшее, Юсуф? – тихо спросил Хайсан и протянул Лину вино. Тот взглянул на свое отражение, мерцающее на поверхности прозрачной красной жидкости, плескавшейся в золотой чарке. Он медленно забрал ее у принца. Когда Лин приподнял ее в знак уважения, Хайсан радостно откинулся назад и удобно устроился на стуле, украшенном тигровой шкурой.
– Чего ты желаешь?
– Скажу, когда пошлете меня к Иджил-Бухе. – Отвернувшись от хмыкнувшего Хайсана, Лин залпом осушил чашу с вином.
Турфан[46]. Западный город-оазис, что лежит на середине торгового пути, соединяющего восток и запад континента; торговцы величают его Караходжо. В переводе с уйгурского Турфан означает «впалая земля» – в этой низине, словно в чаше, собираются горячие воздушные потоки, что гуляют по пустыне, отчего в городе стоит невероятная жара. Красные горы огромной протяженности возвышаются над старыми земляными валами и отражают солнечный свет, из-за чего внешне напоминают поднимающееся пламя, которое делает местную жару еще более ощутимой. Само их название – Огненные горы – дает понять: от температуры спирает дыхание. Однако для тех, кто в своих странствиях на тысячи ли нередко сталкивается с огромными горными хребтами и обширными сухими пустынями, Турфан – желанное и ценное место, где можно отдохнуть и обменяться информацией с другими путниками.
Преодолевая раскаленные пески и песчаные груды причудливых форм, группа мусульман-ортоков[47] возвращалась на родину; с собой они везли свыше сорока верблюдов, навьюченных деньгами, которые им принесла успешная торговля в Тэдо, да причудливыми драгоценностями, купленными на серебро местной знати. Наконец торговцы добрались до Турфана – благоденственного, словно драгоценный камень пустыни, места отдыха. Теперь они дадут своим уставшим телам отдохнуть, а затем разузнают, нет ли каких новостей, и закупят припасы, чтобы продолжить свой дальний путь. Один из них, Азиз Абдул Малик Абу Бакр, подошел к одному из братьев ханьской крови[48], что шел в самом конце их каравана.
– Наконец добрались до Караходжо. Сегодня заночуем здесь.
Его наречие понимал лишь младший. На вид ему было лет шестнадцать-семнадцать, но он прекрасно говорил на нескольких языках. Юноша перевел слова Азиза своему старшему, и тот, на вид тридцатилетний мужчина, проницательно кивнул.
Эти братья, встречавшиеся каравану в каждом крупном перевалочном пункте на пути из Тэдо, теперь стали им товарищами. Азиз и его спутники получили десяток серебряных балышей[49] – обязались указать тем дорогу на Самарканд, а по прибытии им причиталось вдвое больше. Братья были людьми великодушными и щедрыми: платили за верблюдов, чтобы ехать верхом, оплачивали еду и напитки всюду, где караван останавливался.
Азиз с удовольствием взял на себя заботу о братьях. Предположи кто, что его забота оплачена лишним балышем, который он получил втайне от остального каравана, он бы яростно возражал и твердил, что такие домыслы оскорбляют его преданность самому Богу. Азиз чувствовал к ним странное влечение с того мгновения, когда впервые увидел братьев. Он сам предложил им вместе пересечь пустыню и добраться в Ланьчжоу[50].
Друг на друга братья были совершенно не похожи, объединяло их другое: мягкость характера и обаяние. Они были богаты, но не высокомерны, и частенько раскошеливались, что приходилось Азизу по душе.
Особую любовь он питал к младшему из братьев. Прежде всего он считал впечатляющей и достойной похвалы решимость, с которой тот пустился в нелегкий путь в столь юном возрасте. Когда сам Азиз впервые покинул Дамаск[51], откуда он родом, лет ему минуло достаточно, чтобы живот его раздулся, как кожаная баклага, заполненная водой. А этот юноша – человек куда общительнее своего грубоватого брата, – хотя и был буддистом, проявлял щедрость и выказывал почтение Богу, которого почитали торговцы. А главное – лицо его было мягким и прекрасным словно персик – прямо как у юноши небывалой красоты из старой сказки. Благодаря этому юноше Азиз наконец понял те самые строки: «За красоту все хвалят нос, поистине»[52] и «Так прекрасен он, что с небес ему служат ангелы»[53]. Во всем караване Азиза не было ни души, кто не смотрел бы с восхищением на этого юношу, которого Бог наделил талантом и красотой.
Одно лишь вызывало подозрения. Братья представились родными, но внешне они совсем не походили друг на друга. Если уж в настолько разных людях течет одна кровь, это истинное чудо божественной гармонии. Кроме того, китайский этих ханьцев был посредственным. На монгольском они изъяснялись не хуже самого Азиза, но меж собой перешептывались на языке, который мусульманским торговцам был совершенно незнаком. Быть может, их гереджи[54] были поддельными. Однако и это не преуменьшало привязанности Азиза к братьям. Возникни какие непредвиденные обстоятельства, пострадают лишь они – за свою помощь караван уже получил солидную оплату.
– Угощайтесь. Слышал, это место славится виноградом. – Лучезарно улыбнувшись, младший из братьев протянул Азизу доверху наполненную корзину. Ах, эта улыбка, что расцвела подобно бутону, покрытому утренней росой и огретому палящим солнцем! Даже привычные к самым трудным странствиям торговцы были так измотаны, что не находили сил улыбнуться. Потому Азиз благодарил Бога за эту улыбку
