Я сама его отыщу. А вам пора отправиться обустраивать новую жизнь. Поэтому, Сонхва, забирай остальных и отправляйтесь в безопасное место…
– Совсем дуреха? Предлагаешь нам уйти и расстаться с тобой прямо сейчас? Кто сказал, что ты будешь до самого конца нести за нас ответственность? – ворчала Сонхва, взваливая на плечи свои пожитки. – Вперед, в Тэдо!
Так они и поселились там все вместе. На деньги, вырученные с драгоценностей, что отдала им Тан, открыли постоялый двор. Молва об этом чистом и тихом местечке разошлась среди людей и привлекла богатых торговцев, многие из которых были иностранцами. Город был крупным, за год туда стекалось несметное количество заморских торговцев. Благодаря людям, приезжавшим в Тэдо со всего света, Сан довелось услышать истории, какие она никогда не слышала в Корё. Навострив уши, она внимала каждой и спрашивала лишь об одном: о проданных в рабство.
Вместе с Чан Ыем она направилась в Мёнджу, чтобы разузнать о «тяжело раненном рабе корейской крови примерно двадцати четырех лет» и торговцах, которые его выкупили. Она просмотрела все записи о людях и товарах, которые местные чиновники обманом доставляли в порт, и даже попыталась воспользоваться связями ортоков, что находились в Мёнджу, но так и не сумела узнать хоть что-нибудь о том, где находится Лин.
Сан терпеливо наблюдала за окружением Вона в Тэдо и выжидала, а затем объявила, что отправляется в Самарканд. Ее единственной подсказкой так и оставалось выцветшее письмо, которое ей отдал Вон.
– Это письмо доставили бывшему государю больше трех лет назад. Даже тому, кто его отправил, известно лишь, что Суджон-ху продали в рабство. Никто не знает наверняка, правда ли его увезли в Самарканд или он до сих пор находится где-то еще, – пытался остановить ее Чан Ый, но никому не по силам было сломить ее упрямство.
В конце концов Чан Ый оставил управление постоялым двором на Сонхву и всех остальных, а сам, притворившись старшим братом Сан, пустился с ней в странствие длиной в тысячу ли. И вот они прибыли в Караходжо. Всю дорогу Сан мучила его требованием называть ее по имени. С того самого дня, когда они обосновались в Тэдо, она повторяла, что нет нужды и дальше проявлять к ней почтение.
– Я не член монаршей семьи, и титулов у меня нет. Мы все равны. Отныне и говорить мы будем на равных. Зовите меня Сан, все вы. Хорошо?
Пока остальные испытывали смущение и неловкость, Сонхва, и прежде говорившая с госпожой неформально, без колебаний поддержала ее идею. Остальные же выражались уклончиво или старались удержаться от обращения «госпожа». В течение нескольких лет они открыто общались с Сан, и со временем неформальное общение стало естественным само по себе. Даже Пиён, которая, казалось, никогда не сможет отказаться от привычного обращения, стала относиться к Сан так, словно та была ей подругой того же возраста, и только Чан Ый так и не сумел перестать звать ее «госпожой», хотя и стал говорить с ней чуть свободнее. Он спокойно воспринимал переход на «ты» от людей, чей статус был ниже его собственного, но в отношении Сан себе такого позволить не мог. Вот и приходилось терпеть насмешки Сонхвы, которая все твердила, что его «чинушья натура слишком возвышенна да суетлива».
Так и сейчас Чан Ый не смел обращаться по имени к Сан, что называла его братом. Он вновь вежливо поинтересовался:
– Так о чем говорят торговцы? Они выглядят взволнованными.
– О сражении монголов на Алтае. Похоже, исход войны становится все более благоприятным для императора, – разочарование отразилось у нее на лице. – Вот бы они обсуждали привезенных из Корё рабов!
Чан Ый кивнул. Вместе они направились вдоль крепостной стены, возведенной из земли, и прошли через рынок, где были выложены горы фруктов. Солнце до сих пор припекало.
– Здесь так жарко, что я чувствую себя куском мяса, оставшимся на крышке казана.
– Я тоже. Если бы сами не приехали сюда и не увидели все своими глазами, разве ж поверили бы, что в мире есть такое место?
Сняв шляпу, Чан Ый пробормотал что-то, пока утирал пот со лба, а Сан поддакнула. Они присели за столик у лавки, накрытой шатром, и заказали сутэй цай[61].
– Мы немало преодолели, так ведь? Куда мы прибыли?
В ответ на его вопрос Сан пальцем нарисовала маленький круг с краю стола.
– Вот здесь Тэдо, откуда мы начали свой путь. – Она провела длинную линию внутри круга, который остался на поверхности стола, покрытого тонким слоем пыли. – Прошли через Чанъань[62] и отправились в Ланьчжоу, где встретили Азиза и остальных, так? Там мы заплатили им за верблюдов и отправились дальше в Дуньхуан[63] через равнину, напоминавшую длинный проход. Эта часть пути называется коридором Хэси[64]. Из Дуньхуана мы направились чуть севернее и, ненадолго остановившись в Хами[65], прибыли сюда, в Караходжо. Сейчас мы находимся вот здесь. – Нарисовав небольшой кружок в конце линии, проведенной справа налево, Сан указала на него пальцем.
Оглядев длинную полосу, Чан Ый осторожно спросил:
– Значит, мы почти на месте?
– Нет. Азиз говорит, это только половина пути. А еще он сказал, что отныне будет по-настоящему тяжело.
Сметая белесую пыль со стола, Сан провела длинную линию влево от кружка, обозначавшего Караходжо, он же Турфан.
– Теперь мы направимся вдоль южного подножия ТяньШаня. Так прибудем в Кучу[66]. Быть может, ты слышал о государстве, которое называется так же. В давние времена на Западе существовало самое большое государство. Это и была Куча. Если оттуда двинуться на запад, попадем в Кашгар[67]. Раньше он принадлежал государству Шулэ. Если доберемся туда, увидим и Цунлин[68], откуда берет свое начало Тянь-Шань.
– Значит, добравшись до этого Кашгара, мы вскоре прибудем и в Самарканд?
– Можно и так сказать, но, говорят, пересечь Цунлин – дело непростое. На фарси эти горы называются Памир. Это значит «плоская крыша». Это священное место, «крыша мира», где берут начало все высокие горы. Тянь-Шань, Куньлунь, Гималаи, Гиндукуш, Каракорум – говорят, все они простираются оттуда. И путь туда будет мучительным. Но, как бы то ни было, Азиз сказал, что, едва перейдя Памир, мы достигнем Мавераннахра.
– Маве… что?
– Мавераннахра – означает «заречные земли». Это чрезвычайно плодородный оазис меж двумя реками, Амударьей и Сырдарьей. У спуска с Памира, прямо там, где начинается Мавераннахр, и стоит Самарканд, – рассказывала Сан, настойчиво указывая пальцем в центр кружка, которым отметила цель их странствия. Чан Ый нахмурился. Им предстоял долгий путь. Сан тихонько вздохнула. Нарисовав им карту, она поняла, как далеко еще предстоит отправиться. И не только это. Сумеют ли они отыскать Лина в Самарканде? Или хотя бы его следы? Миновало три года и наступил четвертый, и раз уж Лин не смог вернуться в Тэдо, чтобы отыскать Вона, его, похоже увезли гораздо дальше Самарканда. Вдруг он вырвался из-под власти монгольских ханов и добрался в земли, где правят мамлюкские султаны? В Дамаск или еще дальше – в Эль-Кахиру[69], что лежит за Красным морем. Вдруг торговцы, выкупившие его в Мёнджу, перепродали его другим торговцам, а те – все новым и новым, бессметное количество раз, пока в конце концов он не оказался в руках у карими[70]? А вдруг и вовсе угодил к бледнокожим и златовласым белым, что живут в древней Римской империи?
Среди всех мыслей, что посещали ее голову, не было лишь одной: она и думать не смела о том, что Лин может быть мертв. Понимая ее чувства, Чан Ый не мог заставить себя высказать домыслы о смерти Суджон-ху, хоть такое предположение и было бы наиболее реалистично. После столь тяжелых ран даже Лину было бы нелегко перенести долгое путешествие через море и пустыню. Но даже если он и правда умер, Сан не прекратит поиски, пока не найдет тому подтверждение.
Так и сказала Сонхва: «Сколько ни пройдет, хоть десять лет, хоть двадцать, а она все равно будет ждать.
