я вас помню. Согласен встретиться с вами, но не в полицейском участке. Дело было рассмотрено, дело закрыто, ваш отец осуждён и даже сегодня уже на свободе. Но я все же должна с вами поговорить. Эта история, наверное, не даёт вам покоя. Так же, как она не даёт покоя и мне, но я вам всё объясню…
Что же так не даёт вам покоя, мой лейтенант?
Вы, наконец, пришли с десятиминутным опозданием, заказали пиво из крана, а я — мятный лимонад. Ты похож на старых копов из фильмов: носишь слишком мешковатые джинсы, слишком жесткий бежевый плащ, только твой зеленый, как лазер, взгляд по-прежнему искрится. Ты как будто воплощение фильма «Ripoux» в одном лице — с уставшим видом Филиппа Нуаре и очаровательными глазами Тьерри Лермитта. Я же одета в прямое платье и серый пиджак, одолженный у подростков из «Дома № 3» в Ла-Прери, чтобы выглядеть старше. Это не помешало тебе удивиться, когда ты меня увидел, словно ты ожидал встретить перед собой девушку постарше. К Кстати, ты сразу же перешёл на «ты.
Ты бросаешь несколько банальностей, задаёшь пару вопросов о моей жизни в приюте, восхищённо присвистываешь, когда я упоминаю Камиллу-Се, понимающе киваешь, когда я говорю тебе, что ещё слишком рано снова видеться с папой, что у меня есть сомнения, что именно поэтому я продолжаю задаваться вопросами, что я нашла кого-то, свидетеля, не говоря тебе ни о моей Большой Медведице, ни о моих семи звёздах, ни о Мизар, она же Валери Пети, единственной ночной птице в доме «Сорано, - которую я так и не нашла
(прости, лейтенант, но маленький голосок внутри меня шепчет, чтобы я была осторожна, чтобы не класть, как говорится, все яйца в одну корзину… особенно перед копом! ). Повторю тебе то, чему меня научила Сюзанна Бюиссон. Свидетель в чёрном свитшоте на пешеходном мостике, фотография… Я сдвигаю к тебе по столику в кафе рисунок с двумя символами. Очевидно, если только ты не играешь лучше, чем Нуаре и Лермитт вместе взятые, это тебе ничего не говорит.
— Твоего свидетеля уже не было на месте, Офелия, когда прибыли спасатели. Я просмотрел десятки фотографий, но твоего парня в толстовке с капюшоном ни на одной из них нет. Я проверю ещё раз, если хочешь, но, честно говоря…
Вы не договорили, лейтенант, но я догадываюсь, что вы имеете в виду. Вы, наверное, задаётесь вопросом, насколько надежен мой источник спустя шесть лет после трагедии. Хорошо, что я не призналась вам, что ей недавно исполнилось сто лет! К ’кстати, и ты, лейтенант, не рассказал мне всего. Я устремляю свои карие глаза на твой пронзительный взгляд.
— Вы сказали мне по телефону, что это дело не даёт вам покоя.
Ты выпиваешь добрую треть своего пива.
— Ты не против, если я расскажу тебе о твоём отце?
Я качаю головой, давая понять, что нет.
— Ты должна понять, Офелия. Твой отец сначала сказал нам, что ничего не помнит. Алкогольный провал в памяти. Классика. А потом, после сорока восьми часов в изоляторе, он наконец сломался и признался нам во всём, что мы хотели знать. Он иногда избивал свою жену. Это, заметь, мы и так знали, но что мы могли сделать, пока твоя мать не хотела его бросить? К сожалению, в тот вечер на пешеходном мосту он ударил слишком сильно, и она выпала за перила. - Это был несчастный случай, — утверждал он. Но после встречи со своим адвокатом, через два дня, он отказался от своих слов. По его новой версии, он прибежал слишком поздно и ничего не видел.
Это тоже имело смысл. Он был бы не первым подозреваемым, который говорил нам то, что мы хотели услышать, чтобы избавиться от нас. Особенно с тремя промилле алкоголя в крови.
Вы очень милы, лейтенант, но всё, что вы мне рассказываете, я и так уже знаю… Я покусываю соломинку, стараясь выглядеть максимально расслабленно.
— А вы…? Ваше мнение?
Ты допиваешь вторую треть пива. Ты выпил ровно столько же, сколько и за первый глоток. Похоже, ты довольно методичный парень.
— То, что я тебе сейчас скажу, будет немного тяжело. Ты сможешь это выдержать?
Я киваю головой. Ты наклоняешься и достаёшь из портфеля папку, завязанную резинкой.
Ты приоткрываешь ее ровно настолько, чтобы вытащить один лист, но не настолько, чтобы я могла увидеть фотографии, сложенные внутри.
— Это отчет о вскрытии. Я буду краток и пощажу тебя от снимков, сделанных судебно-медицинскими экспертами. Твоя мать умерла от черепно-мозговой травмы. Исходя из этого, можно выдвинуть две гипотезы. Либо смертельный удар был нанесён до того, как она упала с мостика, и она сама перевалилась или была сброшена через перила. Либо всё наоборот: её толкнули, и она разбилась при падении.
Ты больше не смеешь смотреть на меня, лейтенант. Не волнуйся, продолжай, я терплю.
— И что это меняет, что моя мать умерла после падения или до него?
— Это меняет всё, или почти всё. Если она скончалась при падении, твоему отцу будет проще доказать, что это был несчастный случай или непредумышленное убийство. А если она скончалась от нанесённого удара, это явно убийство. В итоге твой отец не выбрал ни того, ни другого — он заявил о своей невиновности. Это был риск «всё или ничего. - Он поставил на кон всё… и всё потерял.
Ты мне не всё рассказываешь, лейтенант, я это чувствую по тому, как ты цепляешься за свою пивную бутылку.
— Вы сказали мне, что это дело преследует вас уже шесть лет.
Ты допиваешь третью треть своей пивной бутылки.
— Да… Во время расследования мы все играли в пинг-понг, выбирая между двумя версиями: смерть до или после падения с пешеходного моста. Но, как ни странно, я в конце концов понял, что есть ещё третья версия, о которой никто и не догадывался.
Я неловко проглатываю свою мятную воду. Третья версия? Что ты ещё придумаешь?
Ты смущённо смотришь на свой пустой стакан.
— Я понял это спустя несколько месяцев, снова и снова просматривая фотографии.
Ты меня раздражаешь, лейтенант, когда ходишь вокруг да около. Наконец ты поднимаешь на меня свои морские зелёные глаза, блестящие, чуть слишком ярко.
— Представь, Офелия. Представь, что твоя мать умерла не от смертельного удара и не тогда, когда она упала с мостика…
— …
— Но что она умерла позже!
—
