Это стало еще одним фактором, чтобы отложить.
Дела, касающиеся Марины, лучше решать в последнюю очередь. Вряд ли это какая-то государственная важность.
Татарского князя привели.
Выглядел он достаточно хорошо. Раны заживали, и двигался он без посторонней помощи. Хотя вел себя в довольно агрессивной манере. Не позволял себе помогать, вышагивал сам. Гордо нес себя, подняв голову. Спина прямая, профиль орлиный, взор негодующий.
Усадили его по левую руку от меня, занявшего, как уже повелось, свой импровизированный трон.
— Здравствуй, Петр Урусов. — Проговорил я, оценивая его.
По эмоциям, типичный горячий архетип. Лихой, яростный, гордый. Но чувствовалась в нем и хитрость, а за несгибаемой на вид волей, ощущался глубоко скрываемый страх и чуть менее глубокий интерес. Долго же я его «морозил» и не трогал, а тут ни с того ни с сего позвал.
— Здравствуй. — Ответил сухо. Не добавил ничего, хотя уверен, и имя он мое знал и статус, о котором все войско говорило. Помедлил, добавил, не отводя взгляда. — Зачем позвал?
Бойцы, что сопровождали его слегка нервничали. Вел себя их подопечный несколько провокационно и, на их взгляд неуважительно, по отношению ко мне. Но я дал понять, что такие мелочи меня пока не беспокоят. Кивнул им.
Если совсем зарвется. Начнет в любимой здесь манере собакой звать или кем еще, уверен, они отреагируют. А за обычный холодный говор человека об стол лицом бить как-то не пристало. Мы же не разбойники. Мы Земский Собор собирать идем.
Мы здесь, выходит, власть.
— Позвал я тебя, князь касимовский, поговорить. Познакомиться. — Я говорил с обычной интонацией, не тепло и не холодно. Рутинно. Скорее всего, такого он не ждал. Думал, либо будет жесткий допрос, либо торг, а здесь иная политика, непривычная.
Урусов смотрел на меня волком, молчал.
— Как тебе у нас, как раны твои?
Это еще больше выбило его из колеи.
— Заживают.
— Войский тобой занимается или еще кто?
— Был он. Заходит старик. — Ощерился злобно. — Зачем позвал ты меня?
О, злиться начинаешь, отлично, чувствуешь себя неуверенно.
— Говорю же, поговорить, познакомиться. Узнать каков ты, человек, желающий своего господина, царя, которому клятвы давал, убить.
— Он мне не царь. Не хан. — Зашипел собеседник. — Он никто, пес он.
— Верно, никто. — Улыбнулся я ему. — Но ты служил этому псу.
— Шайтан. — Вновь зашипел Урусов. — Да, служил. Мы все служили.
Охрана вновь напряглась, но я не показывал им своим видом что нужно действовать. Поэтому стояли, ждали сигнала. Или чего-то из ряда вон.
— И что же случилось? Лях вам предложил больше.
— Честь не продается. — В глазах его я видел накатывающую бессильную ярость.
— Да? — Улыбнулся я. — Неужели твоему хану Мухаммед-Мураду не заплатили за то, что вы решили сделать в ту ночь?
Он сопел как паровоз, краснел, бледнел, молчал.
— Или хан не принял дары от Сигизмунда, и по своей воле решил убить того, кому раньше служил? Объясни мне, Петр.
— Этот холоп слишком многое на себя взял. Он ничего не смог. Он трус, слабак, пес. Он никто. Грязь под сапогами хана.
— Да? И с каких пор? — Я улыбнулся. — Как вас погнали из Тушино люди Шуйского?
— Да. Эти трусы, все… Все трусы сбежали. И он сам сбежал. Он бросил свою жену, как псина, поджавшая хвост.
— Марину Мнишек?
— Да, эту достойную женщину. — Урусов гордо поднял голову.
О как! Ничего себе. Интересно, а с чего ты считаешь ее достойной? Забавная ситуация выходит, и раскрываются тушинские взаимоотношения в совершенно ином, необычном ключе.
— Князь. Я как-то думал, что достоинство не включает в себя ложь. Марина Мнишек признала в нем своего первого мужа. Не тебе ли знать, что это два разных человека. — Я усмехнулся. — Или ты считаешь это верхом достоинства? Ложиться с одним, а потом с другим, говоря, что это тот же самый человек?
Пока я говорил глаза его наливались кровью, ярость переполняла его.
— Шайтан! — Он попытался вскочить, но мои бойцы отреагировали мгновенно. Уже давно хотели выдать ему причитающееся. Скрутили, приложили головой об стол. Но так, достаточно несильно, осознавая что он ранен, хоть и идет на поправку.
Татарин шипел.
Я махнул рукой, мол пустите, но начеку будьте. Больно горячий молодой человек.
— Успокойся, князь. — Смотрел на него, изучал.
Неужели эта интриганка каким-то чудом смогла захватить доверие этого человека? Неужели соблазнила его, заманила в свои сети. Так-то… Если подумать и вспомнить историю, именно Мнишек уговорила Лжедмитрия выпустить Урусова после того, как воровской царь посадил его в поруб за прямые обвинения. К чему это привело? Петр убил царика.
Как говорится, слушай Мнишек и делай все ровно наоборот.
Хм. А не стояла ли она за всеми этими делами, связанными с татарским восстанием? Очень интересный поворот вырисовывается. Что интересно, Трубецкой по этому поводу думает?
Но… Да в целом, а что это меняет?
— Эта женщина страдала. — Холодно проговорил татарин. — Она вынуждена была признать его. Ты не знаешь через что ей пришлось пройти. Тебе не понять. — Он смотрел на меня и чеканил слова.
О как. Нет, конечно, если смотреть отстраненно, без фактора того, что я с Мнишек знаком, в такое можно поверить. Но, зная ее — нет. Это ты, Петр Урусов, околдован ее чарами. Она влезла тебе в мозг и заставила верить, делать то, что ей нужно.
Видимо, Лжедмитрий ей изрядно надоел.
Но, а какие варианты тогда были-то? Ведь детей у нее еще не было. Или… Небольшой переворот. Царь вроде есть, но работает «быком осеменителем», вроде бы как, только вот никакой власти не имеет. А она — императрица, зачавшая бы и носящая под сердцем претендента на престол.
Хм. Какая-то очень слабая позиция.
Неужто настолько осточертел ей этот человек? Или поняла, что иначе никак, и решила действовать по-своему. Сплотить вокруг себя воровских бояр, казаков, иных людей. Интересно, а какой план у нее был на самом деле?
Имеет ли это значение? Сейчас.
— Значит так, князь. — Я поднялся, навис над ним. — Что там у тебя было с Мариной Мнишек, меня не касается. Вопрос простой. Ты и твой хан служат Сигизмунду, так?
— Шайтан… — Прошипел он. — Кому служить. Мы хотели служить царю. Но что Василий, что этот… Пес! Они никто. Они грязь. Лях силен, очень силен. У него есть сын. Это хороший вариант для воцарения. Почему нет? Воевода! — Он уставился на меня. Перешел в наступление. — Ты силен, ты отважен, я вижу это. Я видел тебя там, когда ты сам, Аллах свидетель, вытаскивал этого пса из его шатра. Я преклоняюсь перед храбростью и перед тем, что ты собрал такое войско. Воевода! Но всем нам нужен царь. Хан. Император. Как ни назови. Присягни Сигизмунду и будет мир. Какая страна будет от моря до моря. От немецких земель туда, далеко в бескрайние степи, откуда пришли мои предки. Великая сила. Вернется слава самого хана, которого мы зовем Чингизом.
Ого! Да с тобой хорошенько так кто-то поработал. Поляки? Мнишек?
— Князь… — Я чуть не рассмеялся. — Ляхи, католики. Они не потерпят ни нас, православных, ни вас, мусульман. Ты что, не понимаешь это.
— Отец и рыцари, что при Сигизмунде давали клятвы. Я говорил с ними. Они люди чести. Они говорили от имени бога. Своего бога. Иисуса Христа. Они не могут обмануть.
Как же ты ошибаешься, татарин. Иезуиты могут все. Они же действуют во имя истинной веры и ради этого готовы дать, а потом нарушить любой обет. Но! Все интереснее и интереснее. Получается под Смоленском в стане Жигмонта присутствует еще и какой-то посланец Рима, и рыцари иезуиты. Интересная информация. Как-то я об этом пока не думал, но в целом такого следовало ожидать.
А раз так, Владислав может легко перекреститься в православие, и это ничего не изменит. Наша церковь это перекрещивание не признает. Потому что патриарх и любой более или менее сведущий в делах батюшка понимает — иезуитам веры нет. Является ли сын Жигмонта таким? А кто знает? Если есть шанс на положительный ответ, значит — на троне будет лжец. И это только углубит Смуту. Народ не признает такого царя, не примет.
