Тем временем Сэнди Гук, не торопясь и не выказывая беспокойства, словно совершая прогулку, приближался к осажденным, таща на плече ружье с подвязанной к нему грязной тряпкой, которая должна была изображать парламентерский флаг. В то же время он безмятежно покуривал свой калюмет, словно и в самом деле шел на свидание с приятелями.
Приблизившись шагов на пятнадцать к берлоге, он вытрусил пепел из трубки, положил на землю карабин и крикнул:
– Добрый день, джентльмены! Не правда ли, какая прекрасная погода стоит? А я к вам… хочется по-дружески поболтать немного!
– Какого черта надо тебе, жулик?! – довольно неприветливо отозвался Джон.
– Что за неприятная манера встречать так старых знакомых? – возмутился бандит. – Узнаю вас по голосу, мистер индейский агент, но не узнаю по манерам. Ваши манеры сделались удивительно грубыми. Очевидно, вы, Джон, стали вращаться в сомнительном обществе.
– Ладно, ладно! Не болтай попусту! Говори, что нужно, и убирайся.
– Ай, ай, старый товарищ! Право, вы страшно изменились к худшему. Сколько раз, бывало, мы с вами распивали дружелюбнейшим манером. А теперь вы обращаетесь со мной как с врагом. Между тем я к вам явился с самыми дружескими намерениями. Кстати, джентльмены, не помешал ли я вам завтракать? Сам-то я, признаться, уже перекусил. Но мои приятели там, в лагере, еще завтракают, и я воспользовался свободным часом, чтобы возобновить старое знакомство с вами.
– Довольно, Сэнди Гук! – прервал его болтовню Джон нетерпеливым тоном. – Правда, мне приходилось иной раз выпивать с вами. Но теперь я об этом только сожалею. Я был и остался простым траппером, вы же раньше делали глупости, но можно было рассчитывать, что когда-нибудь возьметесь за ум и приметесь за работу. На самом же деле вы связались с индейцами, и теперь между нами ничего нет общего. Говорите, что вам нужно, и возвращайтесь к своим товарищам, индейцам. А еще лучше было бы, если бы вы прислали какого-нибудь честного человека. Мы предпочли бы настоящего индейца.
Как ни был закален бандит, но эти слова укололи и его. Он покраснел, и его кулаки сжались.
– Напрасно вы относитесь ко мне так! – промолвил он глухим голосом. – Судить, конечно, очень легко, но я не просил быть судьями моего поведения и не обращался к вам с просьбой дать мне аттестат благонадежности. А потом, без шуток, я прихожу к вам вовсе не в качестве врага, а в качестве посредника между вами и вашими настоящими врагами, краснокожими.
– С каким-нибудь дельным предложением?
– Да, с предложением от Миннегаги.
– От души могу пожелать, чтобы ее взял черт! – от всего сердца выругался Джон.
– Не знаю, на что мистеру дьяволу могла бы пригодиться эта милая молодая дама, – улыбнулся бандит, к которому вернулось его обычное юмористическое настроение. – Между нами, джентльмены, хотя я нахожусь в большой дружбе с указанной персоной, но это не мешает мне по справедливости оценивать кроткий характер Миннегаги. Если она попадет в ад, то я глубоко убежден, оттуда все черти разбегутся. Но, джентльмены, рекомендую выражаться осторожнее, я не уверен, что нас не подслушивают, и какое-либо неосторожное слово может оскорбить мисс Миннегагу. Итак, я приступаю к делу…
– Ну? Выкладывайте, что угодно от нас Миннегаге!
Вместо ответа бандит смущенно почесывал затылок.
– Ну! Или у вас язык прилип к гортани? Должно быть, приятное поручение получили вы от Миннегаги! – засмеялся шериф.
– Собственно говоря, – признался Сэнди Гук, – я затрудняюсь передать вам требование моей приятельницы. Не знаю, как вы к этому отнесетесь…
– Да чего же она хочет? Чтобы мы сдались, что ли? – осведомился Джон.
– Этого ей маловато, дружище!
– Хочет мою шкуру?
– Этого многовато! Она удовольствуется одним вашим скальпом. Собственно говоря, я, со своей стороны, нахожу, что требование Миннегаги отличается умеренностью: она могла бы потребовать четыре скальпа, а обещает удовольствоваться одним, оставив в покое ваших товарищей.
– Передайте ей: пусть придет и возьмет! Но предупредите: за мой скальп поплатятся жизнью еще многие из ее соплеменников. Я буду защищаться, покуда у меня останется хоть пригоршня пороху.
– А что будет потом? Больших запасов пороху и пуль у вас быть не может. Припасов у вас тоже нет. Помощи вам ждать неоткуда. По существу, сопротивление совершенно бесполезно и бесцельно. Согласитесь, я говорю резонно: ну, вам удастся уложить еще десяток краснокожих, и все же закончится тем, что вы попадете в руки Миннегаги. Численный перевес на нашей стороне, вы это знаете отлично, а в нескольких километрах отсюда находится Сидящий Бык, с которым четыре тысячи воинов. Что же значит при таких условиях потеря какого-нибудь десятка людей? Помимо этого я напоминаю вам, мистер Джон, что вам, как порядочному человеку, надо же заплатить когда-нибудь по счету.
– Это еще что за новости? Я никому ни гроша не должен!
– Деньгами – да! Но натурой?
– К черту вашу болтовню! Говорите без обиняков!
– Ну, ладно! Послушайте, Джон! Все говорят, что это именно вы ухлопали добродетельную и кроткую мамашу Миннегаги, почтеннейшую Яллу. Так?
– Я этого никогда не скрывал! Дальше?
– Ну-с, уложив Яллу, вы, по традициям, сорвали с ее головы скальп. Так?
– Так. Дальше?
– Вы, конечно, знаете индейские предрассудки. Между прочим, эти дети природы серьезно убеждены, что ни один порядочный воин не может добиться входа в Царствие Небесное, если сам он скальпирован, а тот, кто исполнил деликатную парикмахерскую операцию, сохранил свой собственный скальп. Так вот, целая почтенная коллегия индейских колдунов племен сиу и «воронов», долго занимавшаяся гаданием на кофейной гуще, пришла к выводу, что убитая вами Ялла до сих пор тщетно мечется перед воротами индейского рая и ее благородная душа невыносимо страдает. Это будет длиться до тех пор, покуда ваш собственный скальп не попадет в руки единственной дочери Яллы, моей приятельницы Миннегаги. Миннегага – образец семейной добродетели, и душа ее полна дочерней любви. Неужели же у вас как у мужчины и притом джентльмена хватит духу отказать кроткому существу в таком пустяке, как ваш скальп?
– Послушайте, как красно говорит этот жулик! – воскликнул, смеясь, шериф из Гольд-Сити. – Ей-богу, Сэнди Гук, вы напрасно избрали себе карьеру бандита. Из вас вышел бы отличный адвокат или проповедник.
– Благодарю за признание моих скромных достоинств, – раскланялся Сэнди Гук. – Я, собственно говоря, сам давно пришел к этому убеждению. Но я предпочел бы, уж если на то пошло, отдать мой досуг благородным искусствам. Видите ли, в моей душе горит священный огонь трепетной любви к природе. Я с удовольствием занялся бы живописью. Между нами, я вчера совершил уже маленький заем у одного благородного английского лорда и, вероятно, если только не пропью сего моего благоприобретенного имущества, поступлю куда-нибудь в малярную или в Академию художеств, что, в общем-то, одно и то же.
