«капитальный» доход он приносит.
Воспроизводя фетишистское представление о «капитале вообще» и отрицая его социальную природу, авторы пишут: «Обычно, когда мы говорим о капитале, мы подразумеваем активы (оборудование, дома, промышленные здания), обладающие двумя признаками: они являются результатом инвестиций и генерируют на протяжении определенного периода времени поток дохода»[189].
Нетрудно видеть, что здесь речь идет о вещественном («физическом») капитале, первый признак которого отсутствует в определении «человеческого капитала». Поэтому последнему «нет места в ряду капиталов, поскольку он не обладает первым признаком (он не указан) и его нельзя вставить в ряд перечисленных элементов вещественного (физического) капитала. Если он обладает только вторым (по Фишеру) общим признаком капитала (приносит доход), то «человеческий капитал» не подводится под общее определение капитала и он, по правилам элементарной логики, не может характеризоваться как капитал или же рушится общее определение семейства капиталов. Видимо, чувствуя здесь логическую несообразность, авторы книги совершают обходной маневр, подсказанный А. Смитом, применяют (не упоминая «первопроходца») ту же пресловутую аналогию с основным капиталом и вспоминают об инвестиционном происхождении «человеческого капитала»»[190].
В этой связи авторы далее пишут: «Сходным образом человеческий капитал создается тогда, когда человек (возможно, с помощью своих родителей) инвестирует в самого себя, оплачивая образование и приобретение квалификации. Инвестиции в человеческий капитал со временем окупаются, давая отдачу в виде более высокой заработной платы или способности выполнять работу, приносящую большее удовлетворение»[191].
Будучи «не в ладах» не только с диалектической, но даже и с формальной логикой, авторы акцентируют здесь внимание на инвестициях, которые «создают человеческий капитал». В результате первоначальное («метафизическое») определение данного капитала замещается «созидательным». Но инвестиции характеризуют не его природу, а затраты, которые должны «окупаться». Если он является «капиталом» (пусть и «человеческим»), то его «окупаемость», как и всякого капитала, определяется величиной прибыли, приносимой им. Из приведенного выше определения «человеческого капитала» следует, что вложенные в него инвестиции «окупаются» в виде увеличения дохода рабочего – «более высокой заработной платы», которая сама по себе никакого отношения не имеет не только к «человеческому», но и к «капиталу вообще». Если же ее рассматривать как «способность выполнять работу, приносящую большее удовлетворение», то в таком случае тем более нет никаких оснований трактовать эту «способность» как «человеческий капитал», а рабочего как владельца этого «капитала», поскольку последний таковым не является[192]. Он есть весьма элегантная метафора, используемая западными экономистами в апологетико-идеологических целях.
Для достижения таких целей все средства приемлемы, в том числе и употребление в экономических исследованиях этой метафоры. Но если отвлечься от нее, то обнаружится, что в центре внимания вышеуказанных авторов находится проблема человеческого фактора, или рабочей силы, т. е. совокупность профессиональных способностей работника, играющих ключевую роль в условиях современной НТР. Поэтому в проводимых ими исследованиях акцент делается на изыскании оптимальных путей повышения образовательного уровня данного работника, рационального обеспечения его «физического» здоровья.
Именно в таком контексте рассматривает значимость «теории человеческого капитала» упомянутый выше М. Блауг – крупный «методолог» в области экономической науки. По его мнению, основоположником этой «теории» является А. Смит. Ибо «в состав основного капитала», по определению последнего, «включаются не только орудия труда и постройки», но и «человеческий капитал» – капитализированная ценность «приобретенных и полезных способностей всех жителей и членов общества». Это правомерно следует из того, что капитал представляет собой «произведенные средства производства»: приобретенные способности рабочих к труду, безусловно, «произведены» при использовании вещественных ресурсов»[193].
Софизм этих высказываний состоит в том, что их автор сознательно извращает (причем самым вульгарным образом) позицию А. Смита по данному вопросу. Во-первых, А. Смит никогда не употреблял понятие «человеческий капитал». Во-вторых, как мы видели, «уточнив» определение «основного капитала» рабочего, А. Смит относил к нему отнюдь не «приобретенные и полезные способности» этого рабочего, а действительные издержки, связанные с приобретением таких способностей. Последние он не смешивал с «произведенными средствами производства», а проводил различие между ними, полагая, вместе с тем, что профессиональные способности рабочего можно сравнить с «машинами и орудиями производства», которые также «требуют известных расходов» и которые «возмещают эти расходы вместе с прибылью».
Заметим, М. Блауг не считает нужным подвергать специальному анализу теоретические постулаты «человеческого капитала». И это не случайно, поскольку такие постулаты не были выработаны ни нобелевскими лауреатами, ни другими западными экономистами менее «крупного ранга», занимавшихся разработкой «теории человеческого капитала». В результате сложилась парадоксальная ситуация, ибо обнаружилось, что эта «теория» вообще не имеет никакой теории.
Как показано выше, «теория человеческого капитала» базируется на эмпирических обобщениях, касающихся таких явлений, ка образование, обучение, профессиональная подготовка, здоровье и т. п. Вот почему, опираясь на эти обобщения, М. Блауг определяет «человеческий капитал» как «капитал», «воплощенный в квалифицированном труде»[194].
Исходя из этой посылки, М. Блауг дает оценку «теории человеческого капитала» в соответствии с трехуровневой структурой исследовательской программы, разработанной И. Лакатошем – известным специалистом в области философии науки. Он выделяет следующие уровни этой программы.
Во-первых, «твердое ядро», состоящее из исходных метафизических (философских, методологических) предпосылок, которые в рамках данной исследовательской программы считаются неопровержимыми.
Во-вторых, «негативную эвристику», или «защитный пояс» ядра программы, который служит для устранения противоречий с аномальными фактами посредством вспомогательных допущений и гипотез.
В-третьих, «позитивную эвристику», которая указывает рациональный путь для изменения и развития «опровержимых вариантов программы», вследствие чего эта программа выступает не как изолированная теория, а как серия модифицированных теорий, причем их основой служат единые принципы[195].
Руководствуясь этими положениями, М. Блауг выделяет соответственно три уровня исследовательской программы «человеческого капитала».
Первый уровень: «твердое ядро» данной программы, т. е. «набор чисто метафизических убеждений, отказ от которых равносилен отказу от самой программы»[196]. Констатируя суть этого «ядра», автор, однако, сознательно уходит от анализа «метафизических убеждений», положенных в основу последней, поскольку она таких «убеждений» не имеет.
Но это обстоятельство не мешает М. Блаугу сделать громоподобное заявление, согласно которому так называемая «теория человеческого капитала» на самом деле является прекрасным примером исследовательской программы: ее нельзя свести к единственной теории, к простому применению стандартной теории капитала к определенным экономическим явлениям; и в то же время она сама выступает в качестве подпрограммы в рамках более широкой неоклассической исследовательской программы в той мере, в которой является просто применением стандартных неоклассических концепций к феноменам, прежде не рассматривавшимся экономистами-неоклассиками»[197].
Иными словами, исследовательская программа «человеческого капитала», как особая теория капитала, не существует, поскольку она не имеет (вопреки заявлениям автора) «твердого ядра», т. е. метафизических (философских, методологических) оснований. Поэтому «теория человеческого капитала» по своей сути, «выступает в качестве подпрограммы более широкой неоклассической (точнее, неонеклассической – Н.С.) исследовательской
