Наконец наступил 1988 год. Россия вновь повернулась лицом к православной вере, но тип мышления у нас не изменился, остался инимикоцентристским. Враг в изменившейся ситуации вновь был обнаружен на удивление быстро — теперь в числе врагов оказались инославные и экуменисты, то есть те из нас, православных, кто не хочет жить по иконам икимикоцентристского мышления. И вновь началась борьба. Такая же бескомпромиссная. Закономерно возникает вопрос: почему новыми врагами оказались христиане иных исповеданий, а не безбожники, что, на первый вэгляд было бы естественнее, На самом деле все очень просто.
Во–первых, безбожники отличаются тем, что живут, не зная, что Иисус среди нас, и не чувствуя Его присутствия, — но ведь и у новых идеологов православия сознание тоже не христоцентричио, поэтому грани, которая отделяла бы их от неверующих, просто–напросто не существует.
Во–вторых, и это не менее важно, безбожники — они свон, а инославные — чужие.
Дело в том, что в какой‑то момент в начале 90–х годов стало ясно, кто определился как новый враг — все"не наши". Причем обнаружился он во всех сферах жизни. В культуре, которую стали срочно защищать от влияния Запада, забыв, что и Чайковский, и Пушкин, и Лермонтов, и Большой театр, и Баженов с Воронихиным появились на Руси именно благодаря этому влиянию. В политике, где все больше ведутся разговоры о каком‑то особом, незападном пути России, хотя все мы прекрасно знаем, что этот"незападный"вариант — это, увы, путь Саддама Хусейна, Муамара Каддафи и других подобных им лидеров. Третьего не дано. В религии, где не учитывают, что борьба с занесенными на Русь извне исповеданиями чревата отказом от православия, ибо и оно в 988 году было занесено к нам из‑за границы.
Противопоставить себя"не нашим"
Общая цель, заключающаяся в том, чтобы полностью противопоставить себя"не нашим", просматривается и в стремлении объявить церковнославянский язык сакральным и доказать, что без него православие невозможно (перевод богослужебных текстов в ХIХ веке рассматривался как нечто естественное, теперь в нем видят настоящую диверсию против православной веры и главную ересь дня сегодняшнего), — однако, идя по этому пути, мы автоматически объявляем неправославными или, во всяком случае, православными"второго сорта"румын, арабов, грузнн, американцев и французвв, и вообще всех православных на Западе.
На днях я купил книжку под названием"Русский православный обряд крещения". Почему"русский"? Насколько мне известно (и это подтверждает имеющийся у меня греческий Требник), чин таинства крещения во всех православных автокефалиях используется один и тот же, Но при ближайшем рассмотрении все стало ясно — кроме полностью изложенного чина таинства и списка всех православных храмов Москвы, в этой книжке содержится полнейшая информация о гаданиях и приметах, связанных с рождением ребенка, а также о заговорах, которые рекомендуется использовать в случае его болезни. Так, например, чтобы снять испуг у ребенка, следует"обварить вереск кипятком и этой водой вымыть над миской лицо и руки испуганному, затем вылить воду там, где он испугался. Повторить три раза на утренней заре". Такого рода рецепты приводятся здесь во множестве. Это уже откровенное яэычество, магия и колдовство, но, к несчастье, под флагом православной веры и в одной книге с адресами и телефонами всех беэ исключения московских храмов. Ценность всех этих"обрядов"объясняется тем, н что они — "наши". Книга издана в серии"Наши традиции".
Сама логика борьбы с"не нашими"такова, что она неминуемо (хотим мы того или нет) в сфере культуры и политики преводит к полному изоляционизму н застою, а в сфере веры — к язычеству, к пустому и начисто лишенному евангельского духа ритуализму и магизму.
***
Источник религиозной нетерпимости — язычество, инкорпорированное в православие и слившееся с ним, нехристоцентричность нашего мышления, наша оторванность от Евангелия и Иисуса. Не всем ясно, плохо это или хорошо. Так, например, Олег Платонов, автор продавщегося в церковной книготорговле"учебного пособия для формирования русского национального сознания"(М.,"Роман–газета", 1995), считает, что,"соединив нравственную силу дохристианских народных воззрений с мощыо христианства, русское православие обрело невиданное нравственное могущество". С его точки зрения,"нравственное могущество"нашей веры связано именно с тем, что, в отличие от христианства в других странах, на Руси оно крепко–крепко спилось с язычеством, как он пишет,"вобрало в себя все прежние народные взгляды на добро и зло"и поэтому стало добротолюбием (?). К сожалению, в слово"добротолюбие"он вкладывает совсем не тот смысл, что св. Феофан Затворник и преп. Паисий Величковский. Для него это совсем не аскетика, ведущая к духовному и нравственному росту личности в Боге, а что‑то связанное с язычеством и его положительным воздействием на православие. (Отмечу в скобках, что тот же автор в газете"Русский вестник"недавно опубликовал огромный материал под заголовком"Миф о холокосте", в котором доказывается, что евреи в общем‑то и не пострадали в годы 2–й Мировой войны, а все, что обычно говорится об их массовом уничтожении, — не более, чем миф. Какое слово найти, чтобы охарактеризовать мировоззрение г–на Платонова, не знаю, но боюсь, что это слово мы знаем из истории той самой войны, новый взгляд на которую он нам предлагает.)
***
Не инославие. а именно язычество угрожает сегодня православной вере на Руси. К счастью, это понимают многие. А Христос, Он всегда здесь, среди нас, поэтому нам, если мы верим в Него, не страшно.
Дмитрий Сергеевич Лихачёв
О Дмитрии Сергеевиче можно говорить как о классике науки, издателе текстов, авторе десятков книг, среди которых"Текстология"и"Поэтика древнерусской литературы", как о публицисте и общественном деятеле — для этого всего, разумеется, места в газете не хватит.
Мне хочется сказать сегодня о нем как об одном из немногих беспартийных академиков, как о человеке, который никогда не был коммунистом и всегда знал цену коммунистической доктрине, а поэтому никогда не менял своих взглядов. И никогда не подписывал писем против Сахарова, например, хотя от него этого требовали.
Одни его считали антисоветчиком, избивали в темном подъезде и несомненно расправились бы с ним, если бы не всемирная известность. Другие причисляли его к конформистам, ругали за нерешительность и"чрезмерную"осторожность. Третьи твердо знали, что, раз есть Лихачев, значит возможна нормальная беспартийная наука, свободная от идеологического пресса, изучающая не советскую литературу или победное шествие советской власти и вредоносность буржуазной идеологии, а просто древнерусскую культуру. Наука объективная, основанная не на предвзятых идеологемах (причем не только на марксистских!), а на серьезном знании материала и уважении к факту. Твердо знали, что она возможна, если он сидит за письменным столом у себя в Пушкинском Доме, русская культура, современная, но уходящая корнями в прошлое, открытая всему миру и открывающая себя всему человечеству. Знали и то, что возможна пламенная любовь к Родине без национализма, национальной гордыни, бряцания оружием и ненависти к Западу.
Осторожный и крайне деликатный, он становился резким и бесстрашным, когда надо было защитить — все равно храм от разрушения или человека от преследований. Лихачев широко пользовался тем, что рано стал академиком — публиковался, издавал свои и"проталкивал"чужие книги, добивался издания неиздававшихся (почти запрещенных) авторов, выступал по телевидению, радио, давал интервью и т. д. Без его подвижнического труда в 50–80–е гг. сегодня Россия была бы совсем другой. Без его книг и всей его деятельности, скорее всего, не состоялось бы то обращение России к православной вере, которое возможно сегодня.
Сахаров, Солженицын, Лихачёв и о. А. Мень — вот четыре человека, сделавшие, пожалуй, больше всего для будущего нашей страны в годы брежневщины, коммунистической власти и диктата марксистско–ленинской идеологии и докторов философских наук, задача которых заключалась в том, чтобы отучить молодежь думать, размышлять и свободно принимать решения, желательно навсегда. Именно они помогли тысячам людей не превратиться в роботов.
Сахаров и Солженицын говорили правду о режиме, отец Александр Мень — правду о Боге, а Дмитрий Сергеевич показывал, что и в этих чудовищных условиях можно оставаться честным, заниматься настоящей наукой и принадлежать не к советской, а к русской культуре и интеллигенции. Лихачев прививал читателю, который никогда не переступил бы порог храма и никогда бы не взял Евангелие в руки, ибо был приучен к тому, что в Бога веруют только сумасшедшие или фанатики, любовь к древнерусской книге, к иконе, к славянскому языку, к чистоте жития наших святых и подвижников, известных и неизвестных. Учил прислушиваться к тому, как бились сердца этих святых, и в результате подводил к Евангелию. Размышляя над теми портретами людей Древней Руси, которые выходили их под пера Дмитрия Сергеевича, читатель его книг неминуемо задавался вопросом, а что делало этих людей такими. И получал ответ — вера христианская.
