Улица с весьма жизнерадостным названием Могильная находилась довольно далеко от центра, но и не на окраине. Ларссон разыскал её без труда, ни разу не сбившись с дороги, и в мыслях поблагодарил торговца за точные и докладные инструкции, а заодно — за рогалик, оказавшийся на удивление вкусным.
Дом под номером 17 представлял собой внушительный особняк с двумя этажами и мансардой. Рядом с домом не было места, где он мог бы оставить свою лошадь, поэтому Ларссон проехал ещё квартал до ближайшей стоянки гужевого транспорта. Там он передал лошадь дежурному конюху, заплатил вперёд за её содержание до самого вечера, после чего пешим ходом вернулся к особняку и поднялся по каменной лестнице на парадное крыльцо.
С правой стороны большой двустворчатой двери висела полированная табличка с надписью: «Фестилор Нуйон, доктор медицины и натурфилософии, магистр колдовских искусств», — а дальше следовали часы приёма. Поскольку сегодня был выходной, Ларссону не пришлось ждать вечера, когда доктор Нуйон освободится. По этой же причине он не стал снимать комнату в гостинице, чтобы привести себя в порядок и переодеться. Ему не терпелось начать действовать.
Ларссон легко дёрнул за шнурок звонка, и через полминуты дверь открыл холёный слуга в ливрее. Он смерил посетителя оценивающим взглядом, отметил, что его одежда, хоть и помятая, но богатая, и вежливо осведомился:
— Чего изволите, сударь?
— Меня зовут Уле Хауг, — представился Ларссон. — Двенадцать лет назад, когда я был ещё ребёнком, доктор Нуйон излечил меня от тяжёлой болезни. Находясь проездом на Вориане, я счёл своим долгом навестить его, чтобы выразить благодарность за спасение своей жизни.
Как объяснял Локи, имена и обстоятельства не имели значения, можно было придумать что угодно, главное — представиться пациентом более чем десятилетней давности. Правда, был риск, что условный знак мог измениться, ведь Локи располагал информацией, полученной ещё два года назад, и в этом случае Ларссону предстояло действовать уже по своему усмотрению, корректируя первоначальный план с учётом новых обстоятельств.
Слуга пригласил гостя в дом, попросил обождать в холле, а сам пошёл с докладом к хозяину. Вернулся он довольно быстро, предложил Ларссону следовать за ним и провёл его в кабинет, где находился мужчина лет пятидесяти на вид, с короткой, аккуратно подстриженной бородой и пышными усами, в чёрном костюме строгого покроя — такого консервативного стиля в одежде уже несколько столетий придерживались практикующие лекари в Империи и на Магистральных Гранях.
— Здравствуйте, молодой человек, — произнёс Нуйон, когда слуга вышел и закрыл за собой дверь. — Мой камердинер правильно назвал ваше имя? Уле Хауг? Что-то я не могу вспомнить. Где я вас лечил?
— На Грани Малас, — ответил Ларссон; это была вторая кодовая фраза.
— Ага, Малас! Теперь припоминаю. Сложный был случай, весьма сложный… Ну, ладно, — Нуйон мигом сменил тон. — Перейдём к делу. Но сначала подождите немного, я заставлю слугу забыть о вашем визите. Этим лучше заняться сразу, по свежим следам.
Он вышел, а Ларссон принялся внимательно осматривать обстановку кабинета, выискивая хоть малейшие намёки на то, что его хозяин служит Нижнему Миру. Но даже зная об этом, он не обнаружил ни единой мелочи, которая позволила бы заподозрить Нуйона в чёрном колдовстве. Впрочем, иначе быть не могло — в противном случае его давно бы разоблачили. Сам Ларссон тоже много лет жил двойной жизнью, но никто, включая жену, и помыслить не мог, что он был чёрным магом…
А хотя почему «был»? Разве сейчас он не служит Локи? Ну, допустим, не служит, а сотрудничает — но какая, собственно, разница? Только лишь в том, что у Ларссона больше нет доступа к инфернальным силам, теперь он обходится своей природной магией. Но ведь есть немало ведунов, которые из-за слабости своего рецессивного дара неспособны выдержать Чёрное Причастие и вместе с тем не хотят становиться одержимыми, поэтому довольствуются колдовскими ритуалами с применением различных артефактов потустороннего происхождения. К таким же ритуалам прибегают и некоторые достаточно сильные колдуны, симпатизирующие Нижнему Миру, но по тем или иным причинам (обычно из страха) не желающие проходить Причастие. Порой их тоже называют чёрными магами, хотя чаще — чернокнижниками. Чернокнижием, кстати, могут заниматься и обычные люди, напрочь лишённые колдовских способностей — но эффект от их действий ничтожно мал, к ним никто не относится всерьёз. Максимум, на что они способны, это призвать Чёрного Эмиссара.
Ларссон никогда не считал чёрную магию однозначным злом. Да, он испытывал отвращение ко многим обрядам и решительно отвергал любые жертвоприношения, тем более человеческие — которые, вопреки широко распространённому мнению, практиковались лишь очень узким кругом слуг Нижнего Мира. Однако жертвоприношения вовсе не были исключительной прерогативой чёрной магии. Даже если не принимать во внимание разных дикарей, которые отправляли на заклание своих недругов, а подчас и друзей, дабы ублажить добрых (в их понимании) богов, то найдётся не так уж мало случаев, когда жертвы, с ритуалами или без оных, приносились людьми, совершенно не связанными с Нижним Миром. Взять, к примеру, маньяков-убийц. Или странствующих борцов с нечистой силой, которые разъезжают по захолустным Граням, походя истребляя всех, кого сочтут слугами Тьмы. Тем же самым занимается и немало служителей так называемых позитивных религий, вроде бы отстаивающих идеалы Света и Добра.
Ну, а самым большим жнецом человеческих жертв является, безусловно, Вышний Мир. Его жертвой становится каждая душа, которую он принимает в себя. Он нивелирует самое ценное, что, по мнению Ларссона, есть у человека — личность. Хотя священники и философы утверждают, что это не совсем верно. Да, конечно, говорят они, личность в её узком, земном понимании исчезает, но взамен ты получаешь нечто несоизмеримо большее — единение со всем сущим, переход на новый уровень бытия.
Ларссон не считал это благом. Он слишком ценил свою личность, своё земное «я» — и именно потому, а вовсе не в погоне за дополнительным могуществом, пошёл на службу к Нижнему Миру, который сулил своим сторонникам сохранение личности и после смерти. Только позже, много позже он понял, что за подобную роскошь приходится слишком дорого платить, а мысль о человеческой жизни в Преисподней уже не кажется столь соблазнительной, когда земная жизнь превращается в ад. Теперь Ларссон твёрдо знал: и Вышний, и Нижний Миры одинаково чужды и враждебны человеку, а настоящая жизнь есть лишь здесь, в мире земном…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
