стола, но ничего подобного не произошло. Эльза усадила Лизу слева от себя, рядом с ней – Адальбера, а юному Апфельгрюне, еще более насупленному, чем обычно, указали на место по другую сторону стола, рядом с двоюродной бабушкой. Морозини, отделенный от остальных десятком пустых стульев, остался в гордом одиночестве. Его охватило странное чувство, словно он внезапно предстал перед судом. Если бы не цветы и пляшущие огоньки, которыми пестрел стол, сходство было бы еще сильнее, и, возможно, он Даже растерялся бы. Впрочем, не такой князь был человек, чтобы теряться из-за женской прихоти, и Альдо с видом, словно ничего другого он и не ожидал, развернул салфетку и положил ее на колени. Ни один из сидевших на другом конце стола не решался поднять на него глаза, а графиню, попробовавшую робко возразить, немедленно призвали к порядку.
Ужин начался в тягостном молчании. Где-то в дальних комнатах скрипки приглушенно играли мелодию Моцарта. Как ни хотелось Альдо сбежать с этого призрачного торжества, он заставил себя сидеть спокойно. Его не оставляло чувство, что что-то должно произойти. Вот только что? Там, в конце этой усыпанной цветами пустыни, Эльза с предельной неторопливостью смаковала суп. Голову она держала очень прямо и глядела в пустоту. Время от времени она улыбалась, слегка наклонялась вправо или влево, обращаясь к одному из незанятых стульев, словно видела там кого-то. Вокруг бесшумно сновали слуги.
Когда подали второе блюдо – карпа по-венгерски – тишину разорвал звон брошенного на тарелку прибора, и раздался напряженный, нервный, срывающийся на крик голос Лизы:
– Это невыносимо! Что за погребальная трапеза? Разве нам нечего сказать друг другу?
– Лиза, прошу тебя! – прошептала бабушка. – Нам не следует разговаривать, если ее высочеству это неугодно...
Но Фриц уже подхватил:
– Она права, тетя Виви! Что за дурацкую комедию нас заставляют разыгрывать! И что за дурацкая идея отразить Морозини тосковать в одиночестве на другом конце стола, как будто он наказан. Идите к нам, старина, и постараемся хотя бы получить удовольствие от ужина.
Эльза стремительно вскочила с места, обдав несчастного поистине королевским презрением.
– То, что вы – мужлан, для меня не новость. Что же касается этого человека, а я ни на минуту не усомнилась в том, что он – ваш приятель, то знайте: я посадила его туда, чтобы посмотреть, как далеко зайдет его наглость... как долго он осмелится упорствовать в своем подлом самозванстве!
Альдо тоже вскочил. В несколько шагов он пересек огромный зал и остановился перед той, что так жестоко его обвинила. Лицо его оставалось бесстрастным, но позеленевшие глаза сверкали гневом.
– Я, сударыня, не мужлан, не наглец и не самозванец...
– Да что вы? Может быть, вы еще станете уверять, что вы – Франц Рудигер?
– Я никогда этого не говорил, сударыня...
– Говорите: ваше императорское высочество!
– Если вы на этом настаиваете – пожалуйста! Так знайте, императорское высочество, что это вы и только вы упорно желали видеть во мне того, кого оплакиваете! Возможно, мне следовало разубедить вас, но вы только что пережили такое тяжелое испытание, что я боялся нанести вам новый удар.
И это мы, Эльза, попросили его продолжать играть эту роль до тех пор, пока вы не почувствуете себя лучше, – подхватила графиня. – О, моя дорогая девочка, вы были в таком ужасном состоянии, – уговаривала она ее. – Вы так нас напугали, и единственной мыслью, за которую вы уцепились, была чудесная мысль о том, что вы спасены любимым человеком. Вы были уверены, что узнали его, вы хотели его видеть, говорить с ним и после этого по-прежнему были убеждены, что это – Франц... Нас это огорчало, но как было отнять у вас эту иллюзию, не причинив вам боли? Вы даже говорили, что он стал красивее, чем прежде.
– Может, вы просто заявите, что я сумасшедшая?
– Нет, – мягко вмешалась Лиза. – Но вы столько лет не видели Рудигера! И у вас не осталось ни одного его портрета. Я думаю, вы, сами того не заметив, немного позабыли его лицо.
– Его нельзя забыть!
– Так всегда говорят, и все-таки вы ошиблись. Когда вы поняли свою ошибку?
Теплый голос девушки, казалось, действовал подобно умиротворяющему бальзаму. Эльза посмотрела на нее, и из ее глаз ушло выражение безумия.
– Только что, – ответила она. – Когда пришли наши гости, я стояла на лестнице... Я... Мне хотелось первой его увидеть... А потом я услышала, как ваш Иозеф называет этого человека «князь» и «ваше сиятельство». Тогда я поняла, что меня обманывают, что преследующие меня враги моей семьи нашли способ подослать ко мне злодея, который должен был овладеть моим умом и...
– Ну, это уж слишком! – взорвался Видаль-Пеликорн. – При всем уважении, которое я питаю к вашему высочеству, этот «самозванец» спас вас, рискуя собственной жизнью!
– Вы в этом уверены? Конечно, я хочу вам верить...
Альдо не мог дольше терпеть, это оказалось выше его сил.
– Дорогая графиня, – сказал он, поклонившись хозяйке дома. – Думаю, на сегодня я наслушался достаточно оскорблений. Позвольте мне удалиться.
Он не успел договорить: Эльза так сильно ударила по столу веером, что изящная вещица сломалась.
– И речи быть не может о том, чтобы вы ушли, не получив на это разрешения! А у меня к вам несколько вопросов. Первый из них: кто вы такой?
– Позвольте мне ответить, – перебила Лиза и продолжила торжественным тоном, который должен был подействовать на слабый рассудок Эльзы: – Мне выпала честь представить вашему императорскому высочеству князя Альдо Морозили, принадлежащего к одной из двенадцати патрицианских семей, основавших Венецию, и потом – на многих ее дожей. Прибавлю, что это отважный и честный человек... и, без сомнения, лучший друг, какого только можно желать.
– Слово в слово то, что я сказал бы сам, – поддержал ее Адальбер. Но, похоже, этим свидетельствам в пользу Альдо не удалось пробить брешь в броне недоверия принцессы. Ее взгляд снова помутнел, она словно бы всматривалась в разыгрываемую в глубине комнаты невидимую сцену.
– Венеция нас ненавидит!.. Она осмелилась выступить... оскорбить императора и императрицу, мою дорогую бабушку...
– Не было никаких выступлений и никаких оскорблений, – возразил Альдо. – Только молчание. Я согласен, что безмолвие народа – это страшно. Непроизнесенные слова, крики, которым не дали вырваться, звучат в воображении тех, к кому они обращены. Но угнетение – не лучший способ завоевывать друзей... Мой двоюродный дед был расстрелян австрийскими властями, и не мне следует извиняться!
Как ни удивительно, Эльза на
