Читаем без скачивания Золотая страна. Нью-Йорк, 1903. Дневник американской девочки Зиппоры Фельдман - Кэтрин Ласки

По-прежнему работаю в театре три вечера в неделю. Я отдыхаю, когда вхожу в этот волшебный мир, но даже здесь мне теперь тяжело.

Больше недели назад в России свершилась революция. Все началось в воскресенье перед Зимним дворцом в Санкт-Петербурге, когда царь приказал расстрелять мирную демонстрацию. Этот день назвали «кровавым воскресеньем». Дядя Шмуль водил меня в свой клуб. Он называется «Лермонтовский клуб», там много старых дядиных друзей из «Бунда». Они обсуждают революцию. Все очень взволнованы. А мне там было скучно. Я знаю, что революция — очень волнующее событие, но сидеть и говорить о ней было неинтересно. В клубе все слишком много курят. Я чуть не задохнулась.

С тех пор как Мэми погибла, я чувствую себя опустошенной. Я хожу в разные места. Я вижу предметы, у меня есть мысли. Я выполняю школьные задания. Я разговариваю с Блю и Итци. Но ничто по-настоящему не трогает меня, не волнует и не радует. То есть вы же знаете, я работаю в театре, и у меня была мечта — вручить реквизит Якобу Адлеру. Вот, эта мечта сбылась. Год назад я бы жизнь за это отдала. Сейчас это так мало для меня значит. Я когда-нибудь снова стану нормальной? Я бы поговорила об этом с дядей Шмулем, но не знаю, что сказать. И что бы он сделал? Он так сильно влюблен. Зачем я буду портить его счастье своими проблемами? Я так одинока. Так ужасно одинока.

Отличная новость. Да, мечта сбывается. Я буду играть в пьесе. Я рада. Действительно рада. Но все равно я отношусь ко всему не так, как год назад, и это печалит меня. Но думаю, что я должна исполнить эту роль — исполнить сейчас, если хочу добиться успеха в будущем. Мне нужно представить, что это лучшее из всего, что со мной когда-либо случалось, хотя сейчас я с радостью отказалась бы от своей роли, если бы это могло воскресить Мэми. Это роль в пьесе «Шуламит», самой первой еврейской пьесе, которую я посмотрела, и я буду играть дочь Шуламит. Ту, которую съедает лев. Этого ребенка играть лучше, потому что, если бы я была тем ребенком, которого бросают в колодец, я бы просто промелькнула и исчезла, а так я больше времени проведу на сцене. Лев волочит меня по земле, потом хватает в зубы и тащит со сцены. Много времени для игры. Поэтому я собираюсь очень тщательно работать и репетировать выражения ужаса и боли, которые могут отразиться на лице у человека, которого живьем съедает лев.

Это не так-то просто, когда вас лев съедает. У меня синяки по всему телу. Два человека играют льва, один переднюю часть, второй заднюю. Они залезают под меховую шкуру, к которой приделана огромная голова с зубами из папье-маше, зубы длиной с бананы. Мою голову засовывают в пасть льва. Костюмер нарочно так придумал, потому что это так драматично — увидеть, как мою голову откусывает лев. Но мое лицо повернуто к залу, и зрителям видно выражение ужаса. Ужас я репетирую каждый вечер перед зеркалом. Премьера состоится за две недели до Пурима. Так что у нас почти месяц на репетиции.

После школы Блю пришла посмотреть, как я репетирую, она сказала, что Якоб Адлер стоял за сценой и тоже смотрел на меня, и он сказал начальнику рабочих сцены: «Эта девочка хорошо играет. Смотрите, даже здесь, в этой сцене, где она спокойна, можно увидеть, как она переживает за свою мать, — это хорошая игра». О, Боже, не могу поверить, что он это сказал. Мне нужно как следует подумать, что я такого делала в этой сцене.

Угадайте, что случилось? Мама родила. Мальчика! Мы все так счастливы. Он родился немного раньше положенного времени, но он славный малыш. Очень красный и сморщенный, очень маленький. Мы зовем его Йосель. По-английски Йосель — Джозеф. Но мама говорит, что мы будем называть его Йои. Я гораздо больше обрадовалась, чем ожидала. Мать Блю пришла с акушеркой, чтобы помочь при родах. Роды прошли быстро. Мама отлично справилась. Теперь она вся сияет. Она постоянно повторяет: «Маленький мальчик!» Она разговаривает с ним, говорит ему: «Ты станешь гаоном, талантливым ученым — знатоком Талмуда». Я ей не мешаю, но думаю, что вряд ли мальчики, которые вырастают на Орчад-стрит, мечтают стать гаонами. В Америке слишком много других вещей, о которых можно мечтать. Мэнди сказал, что до приезда в Америку он хотел стать толкователем Талмуда. Тогда он просто не знал никаких других книг, только Талмуд, а потом начал читать. Сначала, по его словам, он «глотал» Чарльза Диккенса и других английских писателей. Потом открыл для себя высшую математику и химию. Их тайны и загадки интриговали не меньше, чем тайны Талмуда. И теперь Мэнди по вечерам ходит в Городской колледж и изучает химию, когда-нибудь он станет доктором. Я бы не возражала, если бы мой маленький брат стал доктором.

Сегодня вечером я пришла домой с репетиции и просто не могу в это поверить — нашего маленького Йоселя больше нет. Он умер три часа назад. Сегодня воскресенье, и я репетировала весь день. Когда я уходила, маме казалось, что у него небольшой жар. К полудню ему стало хуже. Папа побежал за врачом. Но к тому времени, когда пришел доктор, было слишком поздно, маленький Йосель уже посинел. Доктор сказал, что из-за того, что он родился слишком рано, его легкие, вероятно, были ослаблены. И когда он простудился, его маленькие легкие не выдержали, — они будто наполнились водой, и он утонул. Мама сидит совсем неподвижно. Она плачет, но не издает ни звука. Папа держит ее за руку. Лучше бы они не передавали мне слова доктора о том, что маленький Йосель утонул. Ужасная картина. Когда Мэми погибла, я постоянно представляла себе ее лицо, разбитое вдребезги о ледяную мостовую. Для того, кто умирает, смерть может наступить за секунду, но для живых она длится бесконечно, как поток воображаемых картин.

Интересно, знает ли Мириам о маме? Интересно, знала ли она вообще, что мама была беременна? Мне пора решать, что делать с Мириам. Это не может длиться вечно. Но что мне делать?

В нашем доме стало невыносимо. Мама где-то в другом мире. Она не шьет. Она почти не ест. Теперь я боюсь, что дядя Шмуль захочет переехать от нас. Потому что наш дом стал очень грустным местом. Если дядя Шмуль уедет, я останусь совсем одна. Папа полностью занят мамой, а Това профсоюзом. Только дядя Шмуль помнит, что я существую. Он обещает прийти на мою премьеру — до нее осталось меньше недели. Я знаю, что мама плохо себя чувствует, папа останется с мамой, а Това не сможет прийти, потому что у нее собрание, но она обещает прийти на второе представление. Я очень люблю дядю Шмуля, но как бы мне хотелось, чтобы пришел хоть кто-нибудь из моей собственной семьи.