– Но не кажется ли вам, что лошадка устанет от столь медленной рыси?
Дивон усмехнулся и потрепал лошадь по холке.
– Думаю, что услуги Чернички вполне можно поделить между нами.
– Чернички?
Ямочки на щеках Дивона заиграли.
– Разве вам не кажется, что для кобылы это самое подходящее имя?
Сузив от ненависти глаза, Фелисити снова зашагала вперед.
– В конце концов, меня не волнует, будем ли мы путешествовать вместе или по отдельности. – Вдруг девушка почувствовала, что саквояж уплывает из ее рук, и злобно дернула его обратно.
– Просто я думал, что лучше было бы положить его на седло, – наивно произнес Дивон и широким жестом указал на кобылу.
Подозрение, что знаменитый прерыватель блокад, подхватив саквояж с золотом, умчится на своей кобыле в неизвестном направлении, было для Фелисити весьма мучительным, но не таким, как боль в отваливающихся руках, и девушка с неохотой передала груз.
Привязав саквояж, Дивон вновь догнал девушку. Она была грязна, явно измучена, и неубранные волосы тяжело лежали на ее поникших плечах. Впрочем, все это не мешало ей держать подбородок высоко, и, невзирая на свои подозрения, Дивон про себя отдал должное решимости этой малышки во что бы то ни стало добраться до Магнолии-Хилл.
– У меня нет дамского седла, но моя лошадь к вашим услугам.
– Очень мило, – начала было Фелисити, но смутилась. – А где в это время будете вы? – Ее обожгло воспоминание об их переплетенных телах. В том состоянии усталости и физической нечистоты она все же предпочла бы путешествовать пешком, а не в объятиях пылкого капитана. Но вдруг на этот раз все обойдется?
– Хотя Черничка всегда выкладывается до конца, я все-таки думаю, что ей не стоит тащить двоих. Вы поедете, а я – пойду.
Возможно, это было не самое галантное предложение для Фелисити Уэнтворт, но на данный момент оно было самым предпочтительным, и поэтому она даже позволила Дивону помочь ей взобраться в седло.
Верховая езда никогда не доставляла Фелисити особенного удовольствия, и сейчас, сидя кое-как на несчастной, измотанной лошади, она лишь утвердилась в своем отношении к этому виду передвижения.
Однако отношение это заметно поколебалось, когда спустя час капитан расседлал кобылу для водопоя и предложил девушке пройтись пешком, дабы дать утомленному животному немного отдохнуть. Слава Богу, что ей не придется тащить хотя бы саквояж!
– Как далеко еще до Порт-Ройяла? – Фелисити держалась из последних сил; она перестала бороться даже с москитами и обреченно тащилась по дороге, окаймленной соснами и остролистом.
– Если не останавливаться, то к сумеркам мы уже будем на плантации.
Многозначительный взгляд капитана вынудил девушку чуть замедлить и без того небыстрый шаг, но, спохватившись, она последним усилием нагнала его. Впрочем, ее героизм был напрасен – Дивон решительно не обратил на это внимания.
Разумеется, ему и дела нет до неудобств подобного путешествия. Единственная уступка, которую он сделал невыносимой жаре, заключалась в том, что капитан снял сюртук и ослабил галстук. Рубашка его была запачкана и от пота плотно прилипла к телу, но каким-то чудом ему удавалось выглядеть не так отвратительно, как бедной путешественнице.
Несколько миль назад он даже отдал Фелисити свою широкополую шляпу, и она, не желавшая брать ничего от подобного человека, все же, почти с ненавистью, взяла эту шляпу и через некоторое время почувствовала, что солнце, столь нещадно палившее ее лицо, смягчилось.
И все же было мучительно жарко. Труся за капитаном, Фелисити безнадежно прикидывала, как долго осталось еще до заката. Теряясь в догадках, она решила спросить об этом Дивона, но вовремя прикусила язык. Когда придут, тогда и ладно.
Затем девушка попыталась отвлечься и стала думать об Иебедии, о том, какое выражение будет на его лице, когда она с триумфом вернется домой, держа за руки детей, но, увы, аскетическое лицо проповедника все больше вытеснял образ мужчины, крупными шагами идущего впереди.
С обнаженной головой и в распахнутой белой рубашке он все больше напоминал ей старинного пирата, и девушке даже казалось, что повернись он, и в руках у него блеснет абордажная сабля, а в ушах – золотые серьги.
Но обернулся Дивон всего лишь для того, чтобы предложить Фелисити снова сесть на кобылу.
– Я знаю, зачем вы все это делаете, – прошептала она, занося ногу на его сомкнутые, приставленные в виде стремени, руки.
– И зачем же, Рыженькая?
– Чтобы посмеяться надо мной за то, что я назвала свою лошадь Персиком!
Взрыв его хохота заставил бедную кобылу отпрянуть на обочину, и Фелисити пришлось долго ждать, пока Дивону удастся ее успокоить. Затем капитан приподнял девушку за талию и, не успела она оттолкнуть его рук, посадил на седло.
– Я никогда не смеюсь над хорошенькими южанками, Рыженькая. Особенно над такими, как ты, – спокойно ответил Дивон и пустил Черничку шагом.
– Ну, вот мы и на месте.
Фелисити, дернувшись, судорожно вцепилась в седло, чтобы никоим образом не оказаться снятой с кобылы. Дивон молча смотрел на пересекающие дорогу две узкие колесные колеи, местами еще влажные, местами высохшие.
– Это и есть Магнолия-Хилл?!
Местность была совершенно не похожа на представлявшуюся ее воображению рисовую плантацию.
– Это окольный проезд. Через поля, – пояснил Дивон. – Думаю, это будет наилучший путь к основным строениям. – С этими словами он поставил девушку на землю. – Кроме того, я думаю также, что Черничке стоит дать передохнуть еще раз. Она может нам понадобиться… если придется спешно ретироваться.
– Ради всего святого! Вы говорите так, словно это местечко должно кишеть всякими хищниками! – и Фелисити убрала под шляпу пряди волос, что было самым правильным действием в нынешних обстоятельствах. Сделала она это вовсе не потому, что ее беспокоило, в каком виде она появится перед детьми негритянки, а потому, что о своей внешности стоило побеспокоиться.
– Ну-с, если ты уже кончила прихорашиваться, Рыженькая, то лучше бы нам отправиться дальше. Собираются тучи, и, возможно, очень скоро мы окажемся в непроглядной темноте, тем более, что и луна собирается спрятаться подальше.
Мужественно проигнорировав иронию по поводу «прихорашиваться» и ужасную кличку, Фелисити двинулась дальше по тропе, ибо в одном капитан был, несомненно, прав: солнце уже садилось, и все вокруг начинало окутываться мягко лиловеющими тенями. Громко заквакали лягушки, расположившиеся на незасеянных рисовых грядах, перекрывая своими голосами стук подков по утоптанной земле.
Предвкушение победы гнало Фелисити вперед. Она уже почти у цели! А потом первым делом ванна, затем еда. Только не есть ничего тяжелого, хотя ее уже давно мучил голод; лучше всего холодного цыпленка или что-нибудь в этом роде. И в постель! А уж наутро она разузнает про детей, выкупит их, если необходимо, и немедленно отправится в обратный путь. Перспектива пуститься в новое путешествие, не успев хорошенько прийти в себя от прежнего, не очень-то радовала Фелисити, но она никоим образом не хотела, чтобы Иебедия и отец волновались по поводу ее отсутствия больше, чем нужно.
